Автор
В старой вишенковой комнатах жилы кровати и диванов уже подгнили, но по Варенке Лыковой ощущалась прежняя жизнь. Здесь звучали смех и шум веселых компаний сыновей, пока они не ушли в офицерскую службу. Теперь только пустые комнаты смотрят на мир через щели заколоченных окон. Начало нового века принесло несправедливость: друзья сыновей стали криминальными авторитетами, а дом превратился в тайный заседательный орган "Банды Кольки-куна"....
Там жратвы было: или им, или нам. Родители выбрали нас. Вот, брат Лыков, какие дела творились, пока ты сотенным билетом от совести откупался.
Оба замолчали. Вшивобратия уже не обращала на них внимания: все готовились к обороне. Сажин мрачно пересчитывал патроны, Васька Суржиков смазывал ржавый наган, кто-то точил нож на оселке.
— А как остались мы одни, совсем худо сделалось. Тут еще тиф начался, вся деревня заболела… Нас с сестренкой уж соборовали. А потом вдруг приехали из земства и привезли хлеб. Хлеба этого, как оказалось, в стране было в изобилии.
Кто-то поставил перед атаманом стакан с чаем. Но тот сдвинул его в сторону и продолжил:
— Жил я последующие годы и всего боялся. Сотского, волостного писаря, драчливых парней… Переехал в Петергоф к сестре — начал бояться городовых. Заступил на железную дорогу — стал начальства опасаться… Жил кое-как, вперемешку со страхом.
— Как же ты из Петергофа попал в сибирские стрелки?
— Черт его знает. Народу в Сибири мало, вот нас, жеребьевых, и погнали туда. Начал я новых людей бояться — от полкового командира до последнего убогого ефрейтора. Боксеров китайских тоже опасался. Покойников ихних… Там усопших в землю не зарывают, а ставят гроб поверх земли. Вонища стоит страшная! И весь прах наружу.
— Тебя ведь ранили, Жучков говорил.
— Погоди, — отмахнулся Колька-кун. — Дай сначала про бой расскажу.
— Это про сражение на Цзиньжоуском перешейке?"
"— Вроде так. Язык сломаешь с их китайскими названиями. Так вот.
Сбоку подсел Сажин и тоже принялся слушать товарища.
— Да. Мы вот с Ваней в одной ячейке сидели.
