В августе 1943 года роковой звон цепи и ругательства нарушал тишину лесного склада. Лежавший на верстаке мужчина с отрубленными ногами и сломанными руками швырнул грохотом вверх мешок, поднимая черную пыль и удушающий запах сырости. Его обозревательный смех заставлял дрожать деревянные перекладины. Этот схрон скрыт от бесконечного войны — но его не вытащить обратно к миру....
Жалкое существо, товарищ капитан, в ногах ползал, умолял о снисхождении. Я привез его в комендатуру, в подвале он. Говорит, что до лета сорок третьего Бабула с бандой обитал на хуторе Рогуч, а потом сменил место. Куда убыли, он не в курсе, потому как его услугами Бабула уже не пользовался. Реально не знает, товарищ капитан, уж поверьте моему чутью. Можно, конечно, вывернуть его наизнанку.
– Побереги, пусть сидит, – заявил Алексей и осведомился: – Рогуч – это где?
– Могу показать на карте.
До заката еще оставалось время.
Там никого не было. Вещи вывезены, повсюду мусор. Но база здесь точно имела место быть. Сортир на окраине завален дерьмом до предела. В овраге белели кости невинно убиенных людей. Теперь не поймешь, кого именно бандиты там резали и забивали топорами.
Бойцов брала нешуточная злость, но хутор они осматривали со всем тщанием.
На обратном пути группа попала под обстрел. Из кустарника разразились автоматные очереди. Машина вильнула и зарылась в колдобину. Разлетелась фара.
Оперативники вывалились через прорези в кузове, скатились в высокую траву.
Больше всех негодовал Малашенко. Надо же вот так, не за хрен собачий потерять фару! Где он теперь новую возьмет?!
Ребята действовали профессионально, напористо. Файдулин ударил с фланга, поливал огнем кустарник.
В итоге бойцы обнаружили двух небритых оборванцев с немецкими автоматами, густо нашпигованных пулями.
Члены опергруппы возвращались в Турово в гнетущем молчании. Злобно пыхтел Малашенко. По прибытии в комендатуру он затеял скандал с незнакомым сержантом, который пристроил свою машину на его место.
