В августе 1943 года роковой звон цепи и ругательства нарушал тишину лесного склада. Лежавший на верстаке мужчина с отрубленными ногами и сломанными руками швырнул грохотом вверх мешок, поднимая черную пыль и удушающий запах сырости. Его обозревательный смех заставлял дрожать деревянные перекладины. Этот схрон скрыт от бесконечного войны — но его не вытащить обратно к миру....
Враги боялись его как огня, район, который он контролировал, обходили стороной! – Касьян непроизвольно повысил голос.
– Ты же вроде не Бабула, – сказал Демид.
– И что с того? Дочь у него была, бабка моя. Выросла, замуж вышла, фамилию сменила, оттого и стали мы Гнышами. Но кровь ведь та же! Память осталась, старые фото, архивные документы, подтверждающие, что прадед мой был героической личностью.
– И чем он кончил? – спросил Петро. – Шлепнули его или выжил?
– Там темная история была. – Гныш немного смутился.
– Это нормально, – попытался пошутить Петро. – Придут русские, а уже нет ничего, все свои украли.
– Да иди ты на хрен со своими шутками! – вспылил Касьян.
Петро примирительно поднял руки, мол, сдаюсь. Он осклабился, тоже еще не протрезвел.
Петро Притупа имел типичную арийскую внешность и такие же жизненные ориентиры. В армии не служил, но занимался дзюдо. На Майдане он дальше всех швырял камни и даже попал по башке сотруднику «Беркута», что заснял на камеру один из его сподвижников.
Потом парень полтора года разгуливал в камуфляже, непонятно кем себя мнил. В компании себе подобных типов он проводил рейды по «русским» кварталам Запорожья, избивал тех, которых считал подозрительными. Это был убежденный сторонник чистоты украинской расы.
– Ладно, вздрогнули, – проворчал Гныш, разливая по бокалам остатки водки.
Парни дружно выпили, занюхали рукавами. Им сразу похорошело, закружились головы, придремавшая дурь приготовилась к возвращению.
– Рваный, какого хрена ты еще здесь? – заявил Гныш. – Топай вниз, бери, что там еще осталось, да живо сюда. Шлюх не буди, ну их на хрен.
– Я тебе что, шестерка, бегать по твоим поручениям? – вякнул Рваный, которого опять развозило.
– Смелый ты стал, Гнат, уважаю. Ладно, сам схожу. Только хрен ты у меня еще бухла получишь.
– Ладно, не заводись, – огрызнулся Рваный. – Не видишь, иду уже.
Товарищи, сдерживая смех, смотрели, как Рваный, держась за стенку, ковылял к лестнице. Он оступился, но успел ухватиться за перила и благополучно достиг подножия.
К Рваному приятели еще со школы относились иронично, хотя до точки кипения старались не доводить. Тоже чревато.
