В окружении заклятых партнеров и бандитских делишек, Иван Федорович Воловцов находит необычный способ излечения: он становится судебным следователем в небольшой городке, где все процветает в уюте теней. Здесь каждый шаг может быть опасен, а мрачная атмосфера озаряется капельками добра и справедливости. В этом мире нет места для слабых или неуверенных — лишь истинные губернаторы могут обрести долгожданный отпуск....
— Вот беда-то, вот беда-а-а…
Единственный вопрос, который Воловцов и Песков успели задать Кокошину, — какую в целом сумму составляли процентные бумаги его матушки.
— Восемнадцать тысяч, — ответил Владимир Игнатьевич и тут же крепко заснул.
— Однако, — посмотрел на Воловцова Песков, не сразу найдя его затуманенным взором. — Это ж целое состояние!
— Для кого состояние, а для кого и два состояния, — сдержанно заметил Иван Федорович, едва ворочая языком. Настойка оказалась столь крепкой, что мало уступала по производимому эффекту водке или коньяку.
— А для кого — два? — пьяно спросил Песков.
— Что — два? — поднял мутный взор на рязанского судебного следователя московский судебный следователь по наиважнейшим делам.
— Это ты сказал — «два», — перешел на «ты» со старшим товарищем Песков.
— Ну, сказал, и что? — с некоторой долей агрессии спросил Иван Федорович.
— Ничего, — пожал плечами титулярный советник.
— Вот и молчи.
— А я и молчу…
Вечером, когда хмель прошел, всем было изрядно неловко…
Владимиру Игнатьевичу Кокошину — за то, что он, придя в чужой дом к чужим людям, напился до безобразия и уснул на хозяйской постели прямо в сапогах.
Виталию Викторовичу Пескову было стыдно за то, что он напился во время исправления служебных обязанностей и нес всякую околесицу. И еще без разрешения перешел на «ты» с судебным следователем по наиважнейшим делам Департамента уголовных дел Московской Судебной палаты его высокоблагородием Иваном Федоровичем Воловцовым, будучи без малого на десять лет младше его.
Ивану Федоровичу Воловцову было весьма стыдно за то, что он, как старший по возрасту и чину, не смог контролировать ситуацию и довел ее до рядовой попойки. Впрочем, многое можно было свалить на тетку, вернее, на ее эту вишневую наливку, что и не преминул сделать московский отпускник. Строго посмотрев на Феодору Силантьевну, копошащуюся на кухне с ужином, он свел брови к переносице и изрек:
— Тетушка!
— Чево? — отозвалась она с кухни.
— Ты зачем нас всех напоила?
— И не собиралась, Ванюша, — ответила тетка. — Вы сами всю четверть почти за милую душу вылакали, силком вам наливку никто в рот не заливал…
— А зачем не предупредила, что наливка твоя такая крепкая? — продолжал своими вопросами оправдывать себя и других Воловцов.
— Вы что, дети малые? — Она вошла в комнату и обвела троих мужчин насмешливым взглядом.
