Александр Васильков обгоняет миловидную девушку и случайно задевает ее скрипичный футляр. Не глядя на нее, он сухо извиняется. Она морщится от разочарования, но в следующую секунду осознает какое-то важное для мужчины событие — тот даже не притормозил, убегает. Внутри девушка чувствует таинственную атмосферу внимательности к чему-то необычному в его поведении....
«Сучье отродье! — подумал Александр и со злости плюнул на асфальт. — Жаль, что сейчас не военное время. Пристрелить бы вас без суда и следствия, чтоб время и силы нормальных граждан не тратить».
Он и вправду был взбешен. Сказывались и усталость, накопившаяся от работы в ресторане, и активность проклятой банды, и напрасные потуги сыщиков по поводу внедрения и прочих мероприятий, пока малополезных. В придачу рушились планы, выстроенные на следующий день. Если два приблатненных шакала и завтра будут его пасти, то связаться со Старцевым не получится.
Он зубами прихватил из пачки папиросу, чиркнул спичкой по коробку, прикурил. После этого Александр нарочно подождал, пока спичка полностью догорела, швырнул ее в сторону и потопал дальше.
— Деревья стоят, родимые, склонив головы, извиняются передо мной.
Выпив водки и закусив провизией из ресторана, Тимофей опять принялся философствовать. Пожалуй, на этот раз он по-настоящему был рад неожиданному визиту племянника, обходился без притворства, без неловкой маскировки своих пороков.
— А знаешь, племяш, это ведь во время войны, когда всем вокруг стало боязно и плохо, меня за человека начали принимать, — сокрушался дядька.
В свертке, подаренном Разгуляевым, оказались не объедки, а отличная провизия, взятая, видимо, прямо с ресторанной кухни.
— Во время войны, когда немец стоял у ворот, люди добрее были. Сблизились, сроднились. Сообща-то и помирать проще, верно? А теперь все по новой. Как раньше. Все выражают ко мне отвращение, брезгуют, тепла в глазах не приметишь. Только уличные собаки и жмутся. Да вот ты не забываешь. И на том спасибо. А еще Кешка Разгуляев. Тоже свой человек.
