Автор
Даниэла изо всех сил пытается найти вдохновение для новой коллекции в условиях постоянных съемок и хамства журналистов. Ее помощница и охранник бьются за неё, но сегодня они просто выиграть не могут. Вспышки камер как мухи жужжат вокруг, отвлекая взгляды и мешающие сосредоточиться на работе....
Это даже вслух произносить смешно!
«Моя собственная жена…»
Олег сказал так много обидных слов, но мое сознание отчаянно цепляется именно в эти, совершенно нейтральные. Его собственная жена. Его придаток.
Собственная – от слова «собственность».
— Они могли его убить! – оглушая саму себя, взрываюсь я. – Ты хотя бы об этом подумал?!
— Я подумал о том, чтобы защитить себя от альфонсов, которые мало того, что трахают мою дочь, так еще хотят поиметь и меня!
— «Тебя, «твою», «мою», - перечисляю я, вскидывая руки перед несуществующей публикой.
— Как только ты перестанешь корчить из себя святую, Даниэла, и демонстративно подтирать сопли смазливым мальчикам.
Он прекрасно знает, что именно эти слова жалят больнее всего, но намеренно облекает их в глазурь из отборного сарказма.
Телефон вторгается в нашу первую семейную ссору и Олег, глянув на экран, взглядом дает понять, что не ответит, пока я рядом.
— Я сыт твоими фокусами, Даниэла. Тема детей закрыта и зацементирована.
Я иду по дому, раскачиваясь из стороны в сторону так сильно, что мебель ударяет то в бедро, то в плечо. На автомате ставлю ногу на первую ступеньку, просто потому, что физическая память знает, что она здесь есть. Переставляю ноги к входной двери, чувствуя себя заводной механической игрушкой, которую ребенок оставил без присмотра - и она в один единственный проблеск разума вдруг увидела путь к свободе.
Рослая фигура охранника расплывается перед глазами. Он что-то басит, пытается меня задержать, но я сбрасываю руку с локтя.
— Даниэла…
Я вскидываюсь на свое имя, но сразу тухну. Горечь случившегося гасит меня, как свечу. Я пытаюсь дышать, но липкий ком стоит поперек горла. Широко открываю рот, кажется, хочу позвать на помощь, но спасительный вдох прорывается в легкие и я громко надрывно стону. Меня словно расстреляли - и я, как тряпичная кукла, с каждым шагом теряю свой ватный наполнитель.
Я прекрасно понимаю, что значит «Тема детей закрыта и зацементирована». Я даже знаю эту фразу наизусть, потому что однажды, когда Олег еще был женат, слышала, как он с такой же безапелляционной интонацией сказал ее в телефон. Только формулировка была совсем не о детях. О чем же? Я пытаюсь зацепится за эту мысль, чтобы удержаться наплаву, не рухнуть в отчаяние, но ничего не получается.
