— Я помню это. Помню, как в один день отец просто пропал. А затем явился сосед и сказал, что если мы не сбежим, то рано или поздно за нами придут. Только куда было бежать? Вокруг твари, неразумная нечисть, опасные животные. Я же был лишь слабым пацаном…
Рассказывал он спокойно, без всякой ненависти, словно все это давно уже пережил и переболел. Более того, даже передал мне чашу с жидким «нектаром от летающих мурекхэ», очень напоминающим наш мед. Рехон всем своим видом показывал, что главное здесь не повествование, а моя трапеза.
— Можно сказать, нам повезло. У предгорья мы встретили Отверженного, проклятого воина с четырьмя рубцами. Он жил в одной из высокогорных пещер, куда редко добирались твари. Отверженный приютил нас, долго расспрашивал, а когда понял, что мы более не фекойцы, обрадовался. Он не трогал жителей крепости, боясь навлечь гнев Гитердора, так звали прошлого правителя.
— Почему он обрадовался? — спросил я.
— Потому что теперь его одиночеству пришел конец. Моя мать была красивой и еще не старой женщиной. Я же, напротив, юн и слаб. Можно сказать, у нее не было выбора. Она разделила с ним ложе, а я стал слугой у Отверженного.
Голос Рехона не дрогнул, тогда как у меня сами собой сжались кулаки. Было очень больно и обидно. За него, за несчастную мать, за Васильича. За всех.
— И что произошло потом? — чужим от волнения голосом, спросил я.
— Отверженный оказался жестоким человеком. Время одиночества озлобило его. Он любил избивать меня и издеваться, порой отправляя на опасные задания. Собрать валежник возле шестирогов или поискать ягоды в ореоле обитания тварей. Это ничего. Но когда он стал поднимать руку на мать, я понял, что больше терпеть нельзя. Я долго готовился, выжидал нужный момент и не проявлял ненависти. Хотя это было сложно. Пока, наконец, одной из ночей не размозжил ему голову камнем.
Рехон внимательно посмотрел на меня, и я внезапно понял, что под багровой пеленой его глаза вполне обычные, человеческие.
— Ты осуждаешь меня, Бедовый Матвей?
— Кто я такой, чтобы делать это? Я не испытал и половину того, что испытал ты.
— Ты очень добр, — мягко сказал Рехон. — Не так добр, как фекойцы. В ту ночь я стал рубежником. И, конечно же, проклятым. Скугга вполне однозначно расценила мой поступок. Наверное, по ее размышлениям, я должен был смиренно умереть. Однако я решил по-другому.
Лишь на мгновение черты лица Рехона ожесточились.
