В темном лесу жуткие события начинаются: Даниил выглядывает из окна, старичок тревожно зовет его на помощь. Черноволосый мужчина отдает волю, скидывая плащ и убегая. Женщина предупреждает о серьезных последствиях убийства старухи. В воздухе повисает необъяснимый мрак, пронизывающий все вокруг....
Интересно, Большак смог бы излечить своего подопечного? Хотя вопрос в ином, стал бы он подобное делать? Что-то мне подсказывало едва ли.
Кровь на краях ран медленно, неохотно сворачивалась. Однако это еще полбеды. Я чувствовал, что там, внутри, задето что-то очень важное. И вложил весь свой хист, весь промысел, чтобы все починить."
"Наверное, забавно, я в анатомии имел лишь общие представления. Потому спроси меня сейчас — что там у Черноуха не в порядке, так не ответил бы. Однако понимал, что вот эту хреновину надо соединить с той.
Я не отстранился от Митьки — обессиленно рухнул на спину. Только теперь понял Болконского и его тягомотину про дуб. Наверное, когда умираешь, что-то в голове сразу щелкает. Умнее становишься. И хочется нудеть про всякие деревья, сквозь ветви которых видишь небо.
Только у судьбы на меня были другие планы.
— Вот ведь, хороша Ершова уха, да ложка суха, — бешено вращая глазами, взобрался на меня бес.
Было заметно, что он не в себе. Борода всклокоченна, рога точно выросли и глаза не блестят, горят! Однако в груди приятно потеплело.
— Хозяин, ты останови меня, иначе весь выльюся, — жалобным голосом протянул Григорий. — Умру за понюшку табаку и все.
— Хорош, слазь. И рюкзак мой принеси.
Я сел, отмечая, что чувствую себя намного лучше. Разве что теперь начала ныть рана, нанесенная лешачихой. Хотя если кровь не льет, как из ведра, значит, ничего существенного не задето.
Митька лежал, не пытаясь вставать. Глаза его были открыты, а грудь тяжело вздымалась.
Я вытащил из принесенного рюкзака бинты, разрезал штанину и наскоро и плотно обмотал рану. А Черноух тем временем все же пришел в себя.
— Дяденька, вы же это чего сделали?
— Жизнь тебе олуху спас.
— Зачем же? Как же я теперь?
Что именно «теперь» и чего там «как», я не дослушал. Черноух забормотал торопливо и неразборчиво. Да и мне было, чем заняться.
Тяжело поднявшись на ноги, я подошел к сложенному лешачихой шалашу и заглянул внутрь.
— Как бы не помер, мальчишка, — озадаченно пробормотал за спиной Григорий.
— Типун тебе на все, куда только можно, — ответил я.
Но нехорошая мысль родилась в голове. Если с ним что-нибудь случится — себе не прощу. Да и столько сил мы оставили, чтобы его вытащить отсюда.
