Агент технологического мира попадает в магический анклав Российской империи, где каждый его шаг чреват опасностью. Ему предстоит выжить в враждебной среде, где его истинная природа может быть разоблачена в любой момент, угрожая не только его жизни, но и интересам двух противоборствующих миров.
— Во-первых, ты пропустила слово «лежащий», а оно включает фантазию, причем не только мужскую. Во-вторых, забыла сразу три невероятно важных определения — «красивой», «упругой» и «девичьей». И, в-третьих, почему-то опустила поворот в профиль, прогиб в пояснице и вопрос, без которого эта сентенция в принципе не звучит: «Правда, Игнат?»
Уфимцева, конечно же, торопливо исправилась — повернулась ко мне левым боком, приподняла бюст и дурашливо захлопала ресницами:
— Георгиевский крест, лежащий на фантастически красивой и чертовски упругой девичьей груди, творит чудеса. Правда, Игнат?
— Вне всякого сомнения… — криво усмехнулся я, повел рукой, предлагая выглянуть наружу через правое боковое стекло, и добавил: — Сводит с ума всех подряд, включая особо тупых ухажеров.
Девушка нахмурилась, посмотрела в рекомендованном направлении и недобро прищурилась:
— О, Гришенька! Торопится. Неужели за обещанными переломами ног?
— Ты обещала переломать ему ноги? — удивилась Оля.
— Не я, а папа. Но пообещал главе рода Синицыных. А у Гриши, видать, проблемы не только с гордостью. Игнат, дашь мне пару минут на воспитание этого недоумка?
— Решила забить на прежний образ? — улыбнулся я.
— Он уже неактуален… — заявила она, правильно расшифровала движение моей руки, опустила стекло и холодно уставилась на ухажера. А он восхитил:
— Светочка, радость моя, я так соскучился, что не передать словами…
Сальный взгляд и блудливая улыбка прилагались, поэтому Уфимцева скрипнула зубами и прервала поток дифирамбов «странным» вопросом:
— Гриш, ты начал пить женские гормоны?
— Прости?
— Память у тебя девичья. Вот я и сделала напрашивающийся вывод.
— Все равно не понял… — вздохнул он, подошел поближе, заглянул в салон, увидел меня, побагровел, снова уставился на Свету и гневно прошипел: — Ты — в машине этого добытчика?!!!
Тут она добавила в голос закаленной стали и «ударила» в полную силу:
— Обещание переломать тебе ноги и вырвать язык было дано отнюдь не для красного словца: мой отец — человек слова и все— …
— Я просто хотел извиниться! От всего сердца!! И, получив прощение, доказать, что ты достойна быть только моей, а ты, сука, легла под быдло!!!
— Ответишь. За оба оскорбления! — холодно пообещала она, услышала, что я открыл дверь, назвала меня командиром и практически вымолила разрешение разобраться в этой проблеме без моей помощи. Затем снова поймала взгляд Синицина и продолжила в том же духе: — Даю слово, что унижу тебя так, что ты станешь посмешищем для всей Империи.
