В старом здании под окнами воришка наблюдает за необычными жителями дворового этажа — хозяин и его собака, которых она словно читает на коже бедер, сравнивая с шрифтом Брайля. Поверхность их тел покрылась корочками ран, готовыми стать рубцами.
Она чувствует, как по лицу расползается уродливая ухмылка.
— Ты уже видел все, что может предложить мое тело. — На мгновение она замолкает. — И не только ты.
Она сама не знает, зачем говорит это. Слышит свой голос, но он как будто принадлежит кому-то другому. В словах звучит неуверенность — она говорит по-английски так, словно этот язык для нее неродной. Она перестала употреблять сокращенные грамматические формы.
Он подходит к кровати. Наклоняется и снимает с нее простыни. Он связывает их и бросает на пол, и она не может сдержать улыбки.
— Снимай одежду.
— Нет.
— Я не буду ждать.
Она знает, что будет. Он будет ждать. Он смотрит на нее в упор, но она не шевелится.
— Клэр. — Его нижняя губа выпячивается, как у разобиженного ребенка.
— Да пошел ты, Энди!
Это она сказала? Она не уверена. Ее бестелесный голос похож на голос радиоведущей.
"Ее щеки кажутся больше, чем все лицо. Прямо сейчас они — начало и конец любого смысла существования.
Когда он идет к ней, ей кажется, что все эмоции, которые она когда-либо переживала, вернулись. Тело улавливает вибрацию его шагов, низ живота напрягается в предвкушении. Он поднимает руку, и она вздрагивает. Теплой ладонью он обхватывает ее лицо и держит, изучающе рассматривая его.
Отпустив ее лицо, он наклоняется и поднимает с пола сброшенную одежду. Она садится на край кровати и ждет, что он опрокинет ее на спину. Он не опрокидывает. Она ложится на спину и ждет, что он опустится рядом с ней на колени. Он не опускается. Его шаги удаляются. Она слышит, как он складывает одежду в сумку и застегивает молнию:
— Я в прачечную. — И он выходит из комнаты.
Он никогда не ожидал, что познакомится с одержимостью. Ею страдают другие люди.
