Начинаем с разговора между двумя людьми, где обвинения и драматические моменты создают напряжение. Затем появляется сообщение о победе одного из них — Бешеного, заставившее подозрения у другой стороны. Тон переплетается между горечью, надеждой и отчаянием, создавая атмосферу острых эмоций и неопределенности в дальнейшей судьбе участников этого разговора....
— Кошка, бля, дикая, откуда ты взялась на мою голову, а?
Он больше ничего не говорил, во всяком случае ко мне не обращался, только выругался витиевато, но не громко, посмотрел на меня своими большущими глазами и добавив чего-то ему одному понятное, прижался своими губами к моим, окончательно выбивая из моей головы все здравые мысли.
Одна рука его зарылась в мою растрёпанную шевелюру и надавила с силой, удерживая меня таким образом в нужном положении и не позволяя отстраниться, как бы не пыталась. А пыталась ли вообще? Я опешила и даже не сразу поняла, что язык Багирова уже орудует у меня во рту, и не смущало парня даже то, что я отвечать не пыталась, позволяя делать со мной все, что ему вздумается.
А вздумалось ему много, этому вполне себе свидетельствовало некоторое увеличение в области паха, что красноречиво упиралось мне между ног. Не так я себе представляла свой первый поцелуй. А Миша словно животное, добравшееся до долгожданной добычи, со всех тормозов слетел. И не было в его поцелуе ничего похожего на нежность.
Он словно кричал, заявлял о своих правах, а у меня мозг отключался постепенно. И из дурмана меня этого вывел его утробный стон, отдавший сладкой дрожью в моем теле, но не дав потерять себя и свой рассудок. И пока я окончательно не поплыла от происходящего, от губ его настойчивых, от поцелуя этого жесткого, подчиняющего, впилась ногтями в широкие плечи Багирова, и, когда тот отвлекся всего на секундочку ослабив напор, сжала зубы и укусила его за губу, до крови прокусывая мягкую плоть.
— Совсем, бля, долбнутая, — зашипел Багиров и опустив меня на землю, сделал шаг назад, стирая ладонью выступившие на губе капли крови. — Чего ты брыкаешься, хочешь же меня, я же вижу.
И эта наглость и самоуверенность его чрезмерная практически выбили землю у меня из-под ног.
— Да будь ты хоть последним парнем на земле, Багиров, я бы даже не взглянула в твою сторону, ясно! Ты пустышка, наглая, возомнившая о себе невесть что, пустышка, — проорала, чувствуя, как подступает истерика и жалея, что нет у меня друзей, которые бы сейчас за меня переживали и пошли бы за нами.
Алинку я послала еще неделю назад, на следующий день после того злополучного вечера. Она, конечно, пыталась отрицать в привычной ей манере дуры набитой, только я вот не дура и не была никогда. И понимала прекрасно, что затеяла моя «подружка» вместе с шакалами, что звались моими одногруппниками.
