Автор
В Бессердечном принце Эшли Джейд создает драматическую атмосферу измождения в британском доме: слезы матери постепенно сменяются холодным презрением к миру, когда ее сын Лиам не выживет. Действие начинается четверть века спустя, но оставляет нас проклятыми вечной тоской в этом замкнутом мире....
Его темные задумчивые глаза устремились в мою сторону, и сквозь хмурую гримасу слегка пробивалось нечто, похожее на улыбку. Господи, пожалуйста, улыбнись, наконец, а то у меня уже коленки начали трястись.
На его лице читалась некая настороженность.
– Что тебе нужно, Дилан?
Я недоумевала, что же ему ответить.
– Ничего. Можно присесть? – произнесла я, показывая на место рядом с ним.
– Нет. – Он нахмурил лицо. – Уходи.
Подойти к нему все же было ошибкой.
Я уже собиралась вернуться в свое тихое укромное местечко у забора, когда он заговорил:
– Подожди.
Он передумал?
Я повернулась к нему лицом.
– Поздно. Может быть, я уже не хочу сидеть с таким грубияном, как ты.
И тут произошло это.
Его лицо, наконец, расплылось в улыбке, демонстрируя миру милейшие ямочки на щечках. Мое сердечко застучало как бешеное, словно готовое вырваться из груди.
Как такой милашка может быть таким жестоким? Это же абсолютный парадокс.
– Тебе сколько, шесть? Кто вообще говорит «грубиян»?
Я села рядом с ним. Я не позволю своему новому лучшему другу издеваться надо мной.
– Ну, я говорю. – И тут я засмотрелась на непонятную тестообразную штуку, лежащую у него в ланчбоксе. – Что это?
Как по щелчку, милейшая улыбка исчезла с его лица, а взгляд снова стал задумчивым.
Мы дружим всего несколько секунд, а я уже успела облажаться.
– Ты не обязан говорить мне.
– Это качори[1].
Он сказал это так тихо, что я еле-еле его услышала.
– А что это такое?
Он пожал плечами.
– Просто какая-то штука, которую раньше готовила мне моя мама.
Использование прошедшего времени в этом предложении, должно было показаться странным, но не для меня. Мне это было до жути знакомо. Однако я не хотела думать о худшем, пока не знала наверняка.
– Почему она перестала его готовить?"
"Этот вопрос словно повис в воздухе между нами, и я тут же пожалела о том, что задала его.
Я по себе знаю, как это раздражает, когда люди начинают спрашивать о моей маме. Как тяжело им объяснить, что ее больше нет, что она не вернется.
Это все равно что разодрать болячку, которая никогда не заживет.
– Извини, – прошептала я. Хотя извиняться бессмысленно. Извинения никак не смогут вернуть человека обратно. – Прости, что я извинилась. Моя мама… она умерла, когда мне было восемь.
Его глаза устремились на меня.
– Со временем становится легче?
У меня в горле будто застрял комок, на мгновение я перестала дышать. Это такой трудный вопрос, и я не знала, как на него ответить, чтобы не сделать ему еще больнее.
