Влад глубоко дышит, прислонившись к холодной стене узкой подворотни. Мать его вдова бешеной яростью смотрит на него — и он знает, что она сделает все возможное, чтобы дочь ее была рядом. Этот пространственный постапокалиптический мир не нуждается в выборе — лишь жить или умереть....
— Убили?…
Это единственное, что она сказала, прежде чем по её щеке покатилась слеза.
— Да. Подробностей не знаю.
— Влад… Поехали туда.
Она просила. Тихо. С тщательно прятанным надрывом. И эта тишина сносила Владу голову напрочь.
— Уже выезжаем.
Он отдал распоряжение собрать вещи и привезти в его дом.
Не квартиру.
Он будет рядом с Машей. Не оставит её одну.
Всю дорогу Особенная молчала. Лишь изредка всхлипывала, обнимая себя руками.
— Я не понимаю…
— Я пока тоже, Маш.
Он не врал — не говорил всей правды.
Тут, скорее всего, на него…
Но кто?
Проехав половину пути, Влад не выдержал. Резко вывернул с трассы на обочину, остановил машину, не глуша двигатель. Маша повернулась к нему.
И снова эти глаза… Беззащитные…Огромные, наполненные непролитыми слезами.
"— Влад, я же знала, что мама… — Маша начала говорить первой. Он не ошибся — ей была необходима небольшая пауза. Всего пару минут. — Врачи не давали прогнозов. Они говорили: «Готовьтесь». Мама никогда не показывала, что ей страшно. Что… — Маша протяжно выдохнула, стараясь не расплакаться в голос. Слезы одна за другой побежали по щекам.
Это был тот случай, когда слезы его женщины воспринимались, как благо. Влад опасался замкнутой боли Особенной. Когда она всё будет держать в себе, пытаясь показаться сильной.
Более того! Ему было важно, чтобы она открылась. Перед ним.
Переступила через невидимую черту.
Доверилась.
— Я знаю — ей было страшно. Иначе и быть не могло. Всем страшно умирать… Знать, что тебе отведен какой-то минимальный отрезок времени. Он пройдет, закончится — и всё оборвется. И ничего… Влад, понимаешь, ничего…
Он не мог оставаться безучастным.
Никогда не думал, что чужую боль будет воспринимать так остро. Точно к коже прикасаются раскаленным ножом.
Так и с признаниями Маши. Они оседали на коже, проникая внутрь. В груди рождалось нечто новое, хлесткое, стихийное, что заполняло его изнутри. Появлялась даже некая беспомощность, абсолютно не свойственная Владу. Была бы его воля, он бы забрал всю боль Маши себе!
Лишь бы она снова улыбнулась…
— Понимаю.
Он протянул руку и дотронулся до ладони Маши.
Девушка не отпрянула, не замкнулась.
