Ни Семьсот двенадцатого, ни его тачки на стоянке больше нет. Уехал. И это правильный выбор. По-другому бы вряд ли мы разрулили эту ситуацию. Я испытываю облегчение, что он не сорвался и не было никакой жести. Аронов провоцировал… К счастью, сорвалась только я. Больше от неожиданности. Офигеть.
Аронов…
Один ты ездил? — осмысливаю я его слова.
И что? Это дает тебе право поступать так, как ты сделал сейчас?
Но внутри я почему-то чувствую, что дает. Не по отношению к Семьсот двенадцатому. Нет! Но по отношению ко мне.
Как интересно… Что это значит? Что он всё еще мой мужчина? Или подождите. Я — его женщина?
А как его женщина я могу несколько раз врезать ему по лицу за то, что он устроил или это перебор?
Ветер вдруг стихает. Начинают кружиться редкие снежинки.
Его перекур затягивается. Сигарета просто тлеет в пальцах.
Включаю на панели радио. С раздражением слегка нажимаю на клаксон.
Выбрасывает сигарету.
Садится рядом. Мы молчим. Снег становится гуще. Он навевает мне почему-то ту ночь, когда он забирал меня из Заельцовского, как мы молча ехали до моего дома и как потом, все в снегу, горячо целовались на капоте его тачки.
По радио играет какая-то старая-старая песня.
Мы одновременно сосредотачиваемся на припеве, встречаясь глазами.
А помнишь наш вечер и белый снег
Ложился на плечи тебе и мне,
Шел первый и теплый снег декабря,
Тогда я не знал, какая ты…
— Дрянь! — вслух с эмоцией повторяет он конец текста.
Нормально!
— То есть я дрянь, да? Окей.
Как пожелаете! Но у меня есть что сказать.
— Скажи.
— Не надо скидывать моих зайцев с качелей, на которых я их раскачиваю! — рявкаю я. — Я сама ссажу их, когда сочту нужным. У тебя нет права их убивать. Это право есть только у меня. Это мои зайцы!!! И я буду делать это ласково, на сколько способна.
— Мне показалось, что он занял моё место и я сделал то, что должен был.
— Тебе показалось!
— Да? Тогда извини за зайца. Это инстинкты.
— Отдай мой паспорт.
— Завтра.
— Отвези меня домой.
И мы опять молча едем. Только теперь кипит не он, а я.
И никаких тебе поцелуев на капоте.
Паркуется.
— Жень.
Искоса смотрю на него.
— Ты что сделала со мной, м? — нервно проезжается пятерней по волосам.
— Я не скидывала тебя с качелей, ты спрыгнул сам.
— Я всё равно разбился.
— Не обессудь, но жалости не будет. После неё только брезгливость. А это поход в один конец.
Его брови возмущенно взлетают.
— Тормози, Жень.
— Качели раскачаны.
