Автор
В палатачке таблетки голубого прозрачного одеяния вызывают жуткий восторг и непередаваемый стыд. Они делают тебя чувствовать, словно будешь играть роль святой Марии, но только без христианской заботы о мире. А та самая Милана с подозрением смотрит на тебя, как будто ты решила стать бирюковым шпионом....
— Кто это? — тихо спросила Сашка, что вцепилась в мою руку, держась за меня и этим хоть чуть угомоняя подступающую к горлу ярость вперемешку с отвращением.
— Врешь, сучка! — внезапно рявкнул Ольшанский, и его шатнуло. Побелел и за сердце схватился.
— Папа! — крикнула Сашка, и мы метнулись к нему вдвоем.
Но Иван Палыч махнул рукой, останавливая нас.
— Так, все. Молодежь, идите давайте! — хрипло сказал он, отчего-то не глядя на Сашку, только на меня, причем с красноречивым нажимом. — А ты, Манька, со мной пошли.
— Что это значит? — опешила Сашка, а ее отец просто молча схватил за руку Мариэллу и попытался утащить ту с кухни.
— Нет! — взвизгнула сучка и, вырвав руку, цапнула со стола нож и метнулась в противоположный угол. — Я теперь молчать не буду! — заорала она, выставив оружие, как она думала, перед собой, и ее всю аж перекосило от злости. — Хочешь знать, кто такой Паша Сысоев, сестричка? Брат он твой! Родной! По отцу!
— Заткнись! — пошел на нее Ольшанский, а я пихнул на всякий случай Сашку себе за спину.
— Знаю! — Мариэлла замахала лезвием, пятясь от дяди. — Наш дорогой дядя Ваня по молодости-то ребенка заделал, а жениться на его матери не захотел, он же тогда уже с твоей матерью встречался! И признавать сына не захотел. Деньгами да подачками всю жизнь откупался. Даже на работу вон его к себе взял. А вот в дом свой никогда не приглашал. И родства не признал, даже когда мать твоя померла.
— Рот поганый закрой! — рыкнул Иван Палыч, наступая на дурную бабу, но я его резко окликнул. Чего опять лезет куда не надо. Не учили тебя на людей с ножами ходить, так и отойди, не геройствуй. — Никакой Пашка мне не сын! А мать его — шалава по жизни! С кем только не путалась!
— Стой! — велел я Сашке и, подняв для вида обе ладони, пошел на психичку. — Отдай, порежешься, платьишко попортишь. Дорогое небось.
— Пошел вон! — заверещала она, мечась теперь взглядом от меня к дяде и обратно. — Сволочь! Откуда она только взяла тебя?!
— В лесу нашла, — ухмыльнулся я, — там, куда ты ее на смерть послала.
— Не я! Пашка это! Мы с Гошкой только денег хотели! А он — чтобы Алька сдохла! Чтобы ты узнал, дядя Ваня!
Естественно, выпад мой она зеванула. Вывернув ей кисть, нож я отбросил подальше, и навалился, прижимая к стене, пока змеища билась, чуть ли на пену не исходя.
