Россия в эпоху опричнины Ивана Грозного охвачена раздробленностью и смутой. В момент величайшей внутренней слабости государства самая могущественная держава мира решает нанести удар. Герои романа должны отстоять независимость Отечества в борьбе против внешних врагов и внутренних предателей.
Теперь двигаться получалось медленно, и стены Кремля князь увидел только через две недели. К этому времени Земский собор уже закрылся, о результатах же поведал князь Воротынский, принявший Андрея в возвращенном государем дворце.
— Жалко им оставлять завоеванные земли, Андрей Васильевич. Понимаешь, жалко! — посетовал он за кубком славного анжуйского вина. — Купцы и служивые, что прямо из городов ливонских на собор прискакали, уходить оттуда не хотят. Так собором и приговорили: продолжать войну, пока все соседи тамошние наше право на приобретенные земли не признают! Вот уж у кого гордыня так гордыня — у быдла мелкородного. Ради поганой полушки, что в руке ныне есть, рублем золотым завтра пожертвовать готовы!
— Плохо, — согласился Зверев. — Что теперь делать, и не знаю…
— Укреплять стану по прежнему замыслу, — ответил князь. — До ссылки роспись я давал государю. О строительстве засек и укреплений по берегам Оки и иным местам, для обороны удобным, и острогов на двести верст от нее южнее, на Осколе, Ахтырке, Цне. Там гарнизоны стоять будут крепкие, от них еще верст на двести к югу дозоры выходить станут, за татарами следить. Коли опасность случится, пахари, что окрест острогов обитают, в крепостях спрячутся. Крепостей татары брать не умеют, ничего с ними не случится. А пока басурмане от первого дозора нашего до засечной черты на Оке доберутся, времени изрядно пройдет. Мы к тому часу рать собрать успеем, дабы набег ударом встретить. Сражаться татары тоже не способны, убегают, силу увидев. Вот и станут с Руси несолоно хлебавши уходить. Мы же, как люди окрест острогов обживутся и размножатся, их новой засечной чертой соединим, а новые крепости еще южнее выстроим. Так, неспешно, до моря Черного и доберемся.
— На века планируешь, княже.
— Я же не татарин, от набега до набега жить. Земля русская вечна, вот на века и мыслю[17].
Зверев промолчал, решив, что напоминать о своем предсказании сейчас не ко времени.
— Кстати, игумен Филипп на соборе объявил о своем согласии стать митрополитом новым, — вспомнил вдруг князь Воротынский. — Заявил открыто, что порядки новомодные, опричные не приемлет, но власть всякая от Бога, а потому за царя он все равно с искренностью молиться станет.
— Филипп старец святой, он любому смертному любой грех отмолит, — перекрестился Зверев. — Так что теперь Иоанн может спать спокойно. Ничего с его душой на Страшном суде не случится.
— Да, хорошо ты мне о Страшном суде напомнил, Андрей Васильевич, — встрепенулся Михайло Воротынский.
