Зимний ночной рейд по безжизненным просторам. Февраль 1973 год. Ледяной мрак и грохот катившихся за горами грузовиков создают атмосферу бесконечности и тишины. Сюда ползут машины — через лес, безмолвный как сон, где каждый деревце словно затаил дыхание в ожидании чего-то неведомого....
О чем еще мечтают в десять лет? Чтобы вырасти в глазах всех до небес и наконец сравняться с тем, кто является эталоном, кого всегда хвалят, с тем, кому завидуешь до слез, одновременно ненавидя и обожая?
– Мне давно уже не десять. Мне сорок два года. И мне нет нужды что-то кому-то говорить, потому что сейчас говорят за меня – доносят, перетолковывают, шепчутся за моей спиной, обсуждая мои поступки, мое поведение. Моя жена… когда она была тут, у вас, она ведь спрашивала – нормален ли я? – Жуковский подошел к сидящему в кресле Деметриосу.
– Ха, моя жена тоже считала, что я… ну не то чтобы полный псих, но близко… Это она ведь настояла, чтобы я сюда ходил, – хмыкнул Гай. – А знаете, какую штуку она тут отколола? Скажу – не поверите. Убила!
Жуковский вздрогнул.
– Я встречался с одной, а она нас выследила. Дождалась девчонку мою в подъезде и… Не верите? Я вчера в милиции был, там мне сказали.
Он поднялся. Встал и Ермаков.
– Вы сказали – Узловая? Это случайно не по Киевскому шоссе? – тревожно спросил Жуковский.
– По Киевскому, – ответил Ермаков.
– Дача, где я жил… она как раз там и была. Мать после смерти отца ее продала. Надо же… Я там пацаном каждую тропку знал. Мы там с Алешкой… – Жуковский запнулся. – Ваша жена, Гай… раз ревновала, раз на такое пошла из-за вас, значит… вы не безразличны ей. А моя… она же только и ждет, чтобы я сдох или с собой покончил.
– Вы городите чушь, – резко оборвал его Деметриос.
– Это вы городите чушь, доктор. Уши у нас опухли от всей этой вашей зауми. А я… мне не надо объяснять. Я и так вижу. Я знаю! Она думает только о нем.
