— Меня зацепило насмерть. Эта вода вошла в меня и заполнила легкие. Но все равно благодарю вас, Тромп. Вы не виноваты, не могли же вы предвидеть, что все так обернется. А теперь в груди у меня смерть. A-а, вот, значит, как мне суждено окончить свои дни. Ушел живым от тигриц и от женщин, а вот тюльпаны меня убили. Ах, как странно…
И в бреду наваждения снова одолели его.
Лорд Драммонд протянул еще какое-то время.
Когда наступило мимолетное облегчение и разум больного просветлел, он использовал эти минуты, чтобы приказать отвезти его в Париж, где все лучшие силы врачебной науки будут в его распоряжении.
Но медицина ничего уже не могла для него сделать.
Ему становилось то лучше, то хуже, пока 8 июля он не угас. И в последний миг он не отрывал глаз от тюльпана.
Он был католиком. 10 июля храм Успения, где служили заупокойную мессу, заполнила пышная похоронная процессия. Вся аристократия Парижа стеклась сюда.
Как было сказано выше, здесь же встретились Юлиус и Самуил.
Месса сопровождалась музыкой. Мощный голос органа посылал к Небесам самые горестные укоры, самые душераздирающие вздохи великих композиторов.
Но внезапно орган замолчал и ввысь взвился женский голос.
При первом его звуке Самуил вздрогнул и посмотрел на Юлиуса.
Глубокий, удивительно сильный и приятный голос проникал в самые заповедные глубины души. Песнь была достойна певицы. В ее исполнении мелодия, полная скорби, вместе с тем несла в себе утешение. Боль при виде бездыханного тела, уходящего в землю, звучала в музыке вместе с надеждой, что дух обретет бессмертие на Небесах. В мелодии слышался зов могилы, которая поглощает свою жертву, и рая, врата которого уже открываются.
Самуил говорил себе, что этот голос он уже слышал.
«Так она здесь! — подумал он. — А я-то и не знал! Думал, она в Венеции. А знает ли Юлиус, что она в Париже?»
Он покосился на графа фон Эбербаха.
Но Юлиус оставался невозмутим, и на его лице ничего нельзя было прочесть.
«Я дурак! — сказал себе Самуил. — Что я хочу увидеть на его физиономии? Он ведь уже мертвец».
Тем не менее он подошел к Юлиусу и шепнул ему:
— Да ведь это голос Олимпии!
— А? Ты думаешь? — равнодушно отвечал Юлиус. — Возможно.
— Труп! — сквозь зубы пробормотал Самуил.
Однако он призадумался: «Почему она вернулась, что делает здесь? И ради чего прячется? Тут какая-то ловушка. О, я разгадаю ее! Но сначала надо проверить, действительно ли это она».
