Я так больше не могу, это выше моих сил. Хватит. Пощадите…
Я растерянно огляделся, ища глазами, что могло бы облегчить мои страдания, и взгляд мой упал на мобильник. Вот он, вестник всей этой мерзости, проклятых эсэмэсок от Дюбре… Дюбре! Я нервно протянул руку и схватил мобильник. Быстро пробежавшись по кнопкам, перелистал журнал входящих сообщений… Глаза слезились, и я с трудом различал буквы. Наконец номер, с которого посылали эсэмэски, нашелся. Несколько секунд поколебавшись, я нажал на зеленую кнопку, поднес телефон к уху и с бьющимся сердцем стал ждать. Два гудка, три… Трубку сняли.
— Здравствуйте.
Голос Дюбре.
— Это я, Алан.
— Знаю.
— Я… я больше не могу. Перестаньте все время посылать мне эсэмэски. Я сдаюсь.
Молчание. Он не отвечает.
— Умоляю вас. Дайте мне передышку. Я не могу столько курить, слышите? Я видеть не могу ваши сигареты. Позвольте мне не курить…
Снова молчание. Он хоть понимает, что со мной творится?
— Умоляю вас…
Он наконец произнес очень спокойно:
— Хорошо. Если ты сам этого хочешь, я разрешаю тебе бросить курить.
Я не успел даже спасибо сказать, как он отсоединился.
У меня вырвался вздох облегчения, я был счастлив. Теперь можно было дышать полной грудью, и воздух казался мне сладким и легким. И я улыбался ангелам, один, в шесть утра, лежа в постели. И сердце мое наполнилось радостью, когда я загасил последнюю в жизни сигарету прямо о журнальный столик.
22
Дюбре начал с того, что отказался помогать мне подготовиться к назначенной встрече с Марком Дюнкером.
— Я понятия не имею о твоем офисе, так что ты хочешь, чтобы я посоветовал ему сказать? — заметил он.
Однако, уступив моим настойчивым просьбам, все-таки дал несколько подсказок.
— А в чем трудность? — спросил он.
— Дюнкер — человек непорядочный и злобный, он всегда готов тебя несправедливо упрекнуть. Если его о чем-то спрашивают или буквально пальцем тычут в недочеты, он нападает, только бы его не призвали к ответу…
— Понятно… А как вы, ты и твои коллеги, реагируете на упреки?
— Сопротивляемся, доказываем, что это все неправда и его нападки несправедливы.
— То есть вы пытаетесь оправдываться?
— Конечно.
— Ну, тогда вы получаетесь ишаки!
— Не понял…
— Никогда нельзя оправдываться, если к тебе кто-то несправедлив, иначе тебе сразу сядут на шею.
— Так-то оно так, но что вы предлагаете взамен?
Он хитро на меня взглянул:
— Подвергнуть его пытке.
— Очень смешно.
— Я вовсе не шучу.
— Вы забываете одну маленькую деталь…
— Какую?
— Я не хочу потерять работу.
— А ты поступай, как инквизиторы в Средние века. Как они говорили, когда применяли к кому-нибудь пытку?
— Не знаю…
— Он был подвергнут допросу с пристрастием.
— Допросу с пристрастием?
— Да.