Автор
Две повести, входящие в эту книгу, являются художественным сопровождением второго тома «Истории Российского государства», посвященного ордынской эпохе. Действие первой повести «Звездуха» относится ко времени монгольского завоевания; действие второй повести «Бох и Шельма» – к периоду борьбы русских земель за освобождение....
Но душой я русский и за Русь живота не пожалею! Одна она у нас, матушка!
С малоумными, которые доброй волей на погибель идут, только так и надо разговаривать – на ихнем языке.
– Зачем же ты наврал, что служишь московскому великому князю? – спросил Глеб, подъезжая.
– Чтобы меня к нему отвезли. Есть у меня для Дмитрия Ивановича кое-что поважней донесения. Знает ли твоя милость, что такое бомбаста?
– Нет, не знаю.
– А про пушки слыхал, что огнем грохочут?
– Слыхать слыхал, видеть не доводилось. Говорят, ими можно каменную стену пробить.
"– Ими много чего можно. Бомбаста – самоновейшая немецкая пушка. Равной ей нету. Я потратил все свое достояние, купил четыре штуки. Хотел великому князю отвезти, по татарам стрелять. Вез степью. Но погнались за нами поганые, и бросил я повозку, а пушки зарыл в землю, чтоб татарам не достались. Слуг моих всех порубили, один я ушел. Лишь тем и спасся, что в татарское платье переоделся. Если не веришь, вели в правой суме посмотреть. Там моя одежда, в какой из Кафы выехал.
Князь поманил к себе Бойку, старшего дружинника. Велел показать, что в седельной сумке. Рассматривал чужеземное платье – спрашивал, какая вещь для чего. И сразу во всё поверил, вот какой простоумный.
Яшку развязали, а он еще только разворачивался.
– Пока до Коломенского лагеря доберемся, поздно будет. Придется за пушками в степь ехать, потом обратно. Не поспеют они к сражению. А мне, свет-князюшка, всё едино, кому свои бомбасты отдавать. Могу и тебе. Схрон не столь далече, в одном переходе на восток от Одоева.
– И полутораста не наберется. – Глаза у Глеба загорелись. – Эх, кабы я Дмитрию Ивановичу твои бон… бомбасты привез, он бы меня по-иному принял! Мне тебя, купец, Бог послал. Как твое имя?
– Яков Шельмин.
Князь прослезился, обнял – чуть кости не треснули в могучих его руках.
– Эй! Все сюда!
Когда вокруг сгрудились дружинники и ополченцы, Глеб крикнул:
– Глядите – вот добрый человек, за русскую землю радетель, моей чести спаситель!
И прочее разное, для Яшки лестное.
Объяснив, что в Коломну теперь ехать незачем, князь велел становиться на опушке лагерем, ибо все равно уже темно, а завтра на рассвете поворачивать к Липовскому лесу и оттуда на Пронский шлях.
На ночлеге случилось у Шельмы два разговора.
Сначала подошел Сыч, тихо сказал:
– Князь наш молод, доверчив, а я пес старый, меня ты не обдуришь. Купчина ты или кто, знай: глаз с тебя не спущу.
