Мы тут товарища поминаем. Не до ссор нам.
– Заткнись, варвар! – гавкнул ромей, будто пес задиристый.
– Вот видишь, – сказал я Григорию, – а ты говоришь, миром обойдется.
– Как зовут тебя? – вновь повторил предводитель и на христианина вылупился.
– Раб Божий Григорий.
– Он, – сказал один из ромеев и в улыбке расплылся.
– Веруешь ли ты, Григорий, в Святую апостольскую церковь? – сощурился предводитель.
– Я верую в Господа нашего, – ответил черноризник смиренно.
– Отвергаешь ли ты Сатану как врага людского? – не отставал ромей.
– Чего ты пристал, словно банный лист? – подал голос Никифор. – Сказано тебе, что мы братья твои во Христе…
– Ты мне не брат, еретик поганый! – оборвал его ромей.
– Все! Надоело! – Встал я из-за стола и ромею высказал: – Мы из посольства русского, люди неприкасаемые. Коли не хотите беду на себя накликать, оставьте нас в покое.
– Сидеть! – рявкнул предводитель, и те ромей, что сзади нас стояли, меня за руки ухватили и обратно на лавку посадили. – Не вмешивайся, варвар. Ты язычник, а у нас свои дела. Именем Иисуса Христа и церкви его! – выкрикнул он вдруг, из-под плаща меч короткий достал и Григорию в грудь вонзил. – Смерть еретикам!
Всхрапнул черноризник и набок заваливаться начал. Ртом воздух хватает, словно рыба, на берег выброшенная.
– А-а-а-а! – взревел Никифор.
– За что, Даждьбоже?! – взмолился я, под стол нырнул, спиной в столешницу снизу уперся, на ногах поднялся, опрокинул на обидчиков яства и питие уже ненужное, меч выхватил.
Заметил краем глаза, что ромей от прыти моей растерялся на миг, раскрытый передо мной стоит, и по самую рукоять клинок Эйнаров в живот ему воткнул.
– А-а-а-а! – вопит жердяй, и нет страха в крике его, а только ненависть к убийцам учителя.
Вцепился он в плащ одного из разбойников, на себя рванул. Тот равновесие потерял, через лавку под ноги остальным налетчикам полетел. А те уже мечи из ножен рвут. Еще мгновение, и мы рядом с Григорием ляжем. А меня такая злость обуяла, что мир тухнуть начал, словно лучина догорающая.
И тут ко мне пришло то, что уже приходило однажды. Я тогда еще совсем малым был. Сцепились мы у стен Коростеня с Зеленей болярином шутейно. Старый спор докончить захотели. Но кровь молодая, кипучая, а язык порой всякого по глупости наговорить может. Чтоб меня раззадорить, супротивник мой о Любаве нехорошо отозвался. Не хотел оскорбить, но получилось так. И погасло все в моих глазах от обиды и злости. В себя пришел, когда меня Путята от горла Зеленина насилу оторвал.
