Так и теперь случилось…
Вспышка яркая… лицо ромейское, в страхе перекошенное, из губы рассеченной кровь струей, а на моем кулаке царапина от зуба выбитого…
Вспышка… хруст костей переломанных и вопль звериный…
Вспышка… горячим и липким мне в лицо брызнуло, а глаза у вражины тухнут, и ему уже не важно, что вокруг делается…
Вспышка… и кто-то к стене кулем отлетает…
Вспышка… и на мне тяжестью неподъемной повисли, и Претич в самое ухо кричит:
– Все, Добрын! Все! Кончилось!
– Порву-у-у! – рычу, вырываюсь из хватки, а сам в толк взять не могу, откуда здесь боярин взялся.
– Некого рвать! – он мне орет. – Успокойся!
В голове проясняться стало.
– Как ты здесь? – я Претичу.
– Нас хозяин харчевни позвал, – он мне отвечает. – Отпустите его, – велел он гридням.
– Драться не будешь больше? – спросил один из державших меня воинов.
– Не буду, – сказал я устало. – Своих не бью.
– Ага, – сказала ратник. – Не бьешь, – и шишку на лбу потер.
– Небось, жив буду, – горько усмехнулся он и добавил: – А вот им меньше повезло.
Глянул я – харчевня вся кровью забрызгана, посредине лужа большая, а в ней ухо отрубленное лежит. И все семеро разбойников никуда не делись. Среди обломков столов и лавок переломанных покой нашли. А хозяин харчевни, иудей крещеный, в уголочке сидит и плачет.
– Григорий?! – выдохнул я.
– Плохи его дела, – сказал Претич. – У него между ребер обломок меча застрял. Не жилец… – и сокрушенно головой покачал.
– У него лишь рука располосована. А так ничего. Я велел их к монастырю отнести… горе-то какое, – вздохнул он тяжко. – И как Ольга все это переживет?
– Он и есть, – сказал хозяин харчевни, вскочил на ноги, к разбойнику главному подскочил и зло пнул мертвое тело, – Колосус-Попрошайка, чтоб ему пусто было.
– Ну, ему и так не слишком полно, – сказал Претич.
– Почему у них кресты на плащах? – спросил я.
– Так ведь эти нелюди, – ответил хозяин, – не простые разбойники. Они же из Псов Господних.
– Как это? – не понял Претич.
«Теперь понятно, кто за всем этим стоит, – пришла мне вдруг мысль горестная. – Фокий не мытьем, так катаньем своего добиться решил. Зря он так». – И еще подумалось: «Вот ведь как чудно получается… Пес Господа своего, Колосус-Попрошайка, и пащенок Семаргла-Переплута, калика Баян, оба считают себя породой собачьей, а есть ли меж ними разница?..»
– Боярин! Стражники сюда спешат! – раздался голос из-за двери.
– Добрыня, – спросил меня Претич, – ты до монастыря сам-то дойдешь?
– Дойду, – ответил я.
