Как была, так и осталась.
Мария Суркова говорила, как совершенно нормальный человек, — исчезла неестественная громкость и четкость речи и сумасшедший блеск пропал из темных глаз. Оказалось, что она самая обыкновенная женщина — страшненькая от пережитой операции, потери крови и сегодняшнего ночного потрясения.
Кому она нужна так, что убить ее решились прямо в больнице, где всегда есть люди — охрана, дежурные врачи, ночные сестры?! Откуда убийца знал, в каком она состоянии? Почему был уверен, что она не сможет встать? Не поднимет шум?
Он знал, что ей колют снотворное. Он знал, что она очень слаба.
Выходит, он приходил к ней?
Или это — она?
Больше всего на свете он боялся, что это именно она.
— Маш, вы не помните, кто-нибудь из гостей принес с собой в раздевалку сумку с луком?
Она помолчала, как будто не сразу смогла понять, о чем речь.
— Какую сумку?
— Обыкновенную сумку. Серо-коричневую. С перьями лука.
Она еще подумала.
В голове, которая сегодня была почему-то намного меньше, чем вчера, и там даже обнаружилось место для нормальных человеческих мыслей, медленно заклубилось какое-то воспоминание.
Действительно, была сумка с луком. Точно была. Но где? В раздевалке? Или на крыльце? Или в овощном магазине напротив работы, где Маруся покупала огурцы для Федора?
— Я не помню. Была какая-то сумка, только я не помню где. А как вас зовут?
— Меня зовут Игорь. Игорь Владимирович Никоненко.
— Вы думаете, он меня все-таки убьет, Игорь Владимирович?
— Я не знаю, — сказал Никоненко честно, — но я постараюсь сделать все, чтобы вы остались целы.
Ты уже два дня старался.
Будешь дальше так же стараться, ее как пить дать укокошат.
Охрану к ней, конечно, никто и не подумает ставить. Это вам не Потапов Дмитрий Юрьевич. Это дело президент под личный контроль не возьмет. И Генеральному прокурору до потерпевшей Сурковой дела столько же, сколько мне до вождя племени зулусов из Центральной Африки.
— Хватит, — сказал врач решительно, — вы ее уже успокоили.
— Постарайтесь не бояться, — попросил Никоненко. Душевный тон, когда на помощь не приходил Анискин, давался ему плохо. — Сюда он больше точно не придет. А там посмотрим.
— Мне нельзя, — сказала она серьезно, — у меня Федор.
— Вы что? — спросил врач грубо, когда они вышли в коридор. — Не могли ей сказать, что это все ерунда?
— Не мог, — отрезал Никоненко.
— Почему?
— Потому что это не ерунда.
Из ординаторской он позвонил Печорину.
— По крайней мере, — сказал полковник недовольно, — это подтверждает, что стреляли действительно не в Потапова. Нам от этого только плюс. Если всю комбинацию не придумали для отвода глаз.
Никоненко промолчал. Он был совершенно уверен, что дело тут вовсе не в “отводе глаз”, и полковник знал его точку зрения.