С этой работы.
— Что значит — с этой?
— У меня несколько работ, — сказал Сидорин со сдержанной злобой. — Я еще подрабатываю на кафедре в институте усовершенствования врачей. И еще в первой хирургии у профессора Икрянникова, в кардиоцентре. Я когда-то был его любимым учеником. Подавал большие надежды.
— Мне нет дела до вашего героического прошлого, — отрезал Никоненко. — Кого вы видели во дворе, когда все стали расходиться?
— Потапова. Димочку Лазаренко. Борьку Мамонтова из параллельного класса. Какого-то типа в коричневом пальто. Женю Первушина. Потом Дину увидел, чуть-чуть в стороне. Они все собирались в кафе или в ресторан. Продолжать.
— Вы собирались с ними?
Сидорин посмотрел хмуро.
— У меня нет денег на рестораны. Им даже в голову не пришло меня пригласить. Да я бы и сам не поехал.
О том, что он едва выцарапал из семейного бюджета жалкие сто рублей “на банкет”, вспоминать было унизительно. Еще унизительнее было то, что его никто и не подумал звать с собой “продолжать”.
Вот как все обернулось. А раньше с ним все дружили. Он был комсорг. Умница. Душа.
В какой момент жизни у него не стало души?
Пожалуй, когда выяснилось, что он — никто. Средний врач. Муж Нины. Никто.
— Почему вы работаете на трех работах?
— Потому что у меня семья, — сказал Сидорин мрачно, — на зарплату врача с семьей жить нельзя. На три зарплаты врача жить тоже нельзя, разве только не умереть с голоду. Можно подумать, что вы этого не знаете.
Никоненко промолчал.
— Вы не видели, как кто-нибудь из ваших одноклассников выходил на черную лестницу?
Сидорин моргнул, словно пытаясь сообразить, о чем его спрашивают.
— Куда? А… Нет. На нее из зала выйти нельзя, только через девчачий туалет. А в то крыло, где дверь, я не ходил.
— С какой стороны сцены стоял ящик с записками?
— Я не знаю. Честно. Я не видел никакого ящика. Просто внимания не обратил. Я все время…
— Понятно, — перебил Никоненко, — вы все время высматривали свою пассию, вам ни до чего не было дела.
— Она не пассия!
— Да бросьте вы! — Никоненко внезапно и сильно разозлился.
Черт возьми, почему они все так его злят? И Потапов, и гремучая змея Алина, и теперь вот Сидорин! Какое ему до них дело?"
"— Бросьте, Владимир Василич, — повторил он, — сколько вам лет? Шашнацать? — Он так и сказал “шашнацать”, глядя в покрасневшее гневное докторское лицо. — Что вы слюни пускаете? Слушать тошно. Вам больше заняться нечем? Демонстрируете мне страсти, Гамлета изображаете, обойденного судьбой! Я все про вас знаю. Мне полчаса хватило, чтобы все про вас узнать. Вы профессионал экстра-класса. Медсестры, когда о вас говорят, закатывают глаза.