Теперь это не имело никакого значения.
В середине дня Игорь Никоненко получил от полковника Печорина нагоняй и необходимые сведения, которые тот добывал два дня.
— Ну и что? — спросил полковник, швыряя капитану папку. — Это все одни твои домыслы и больше ничего. Ничего предосудительного в этих бумагах нет, я тебе сразу говорю, чтобы ты особенно не возбуждался. Мало ли кто где работает! У нас президент полжизни в Германии проработал, и что?
— Ничего, товарищ полковник, — бодро сказал Никоненко, глядя стеклянным взглядом и памятуя о лихом и придурковатом виде, который должен иметь подчиненный, — я знаю, что с этим придется повозиться.
— Ну и возись, — сказал полковник неприязненно, — все равно больше никаких версий нету, одна твоя осталась.
Это было бальзамом, пролитым на разверстую рану. Капитан был уверен, что прав. И полковник подозревал, что капитан прав, и это его раздражало.
— Когда ты закончишь-то?
— Думаю, что завтра доложу, товарищ полковник.
— Думаешь или доложишь?
Никоненко промолчал.
— Значит, завтра придешь и доложишь.
— Есть.
— Свободен.
Личных дел было несколько. Пересмотрев их, капитан пришел к выводу, что более или менее ему подходят два. Оба дела повествовали о блестящей карьере, и — убей бог — Никоненко не мог понять, как именно две подруги могли этой карьере угрожать.
Он сам сказал ночью Алине, что она могла что-то такое слышать или видеть, чему не придала значения, но преступник не может оставить ее в живых потому, что в самый неподходящий момент она может вспомнить, что именно видела или слышала.
"
"Для того чтобы внимательно прочитать все собранные для него материалы, требовалось время, и он стал читать, делая над собой усилие, потому что, вспомнив о ней, он уже не мог думать ни о чем другом. Профессионал хренов. Знаток жизни. Мало того, что три лишних дня валандался с Диной Больц, Арнольдом Шеффером и антикварными ценностями, так теперь еще взялся грезить о совсем ему не подходящей Алине Латыниной. Самое лучшее, что он мог для себя сделать, — это немедленно о ней забыть.
Он все знал о ее темпераменте уже тогда, когда она бросилась на него с кулаками, а потом так рьяно отстаивала интересы ее драгоценного Федора. Все правильно. Она оказалась пылкой, не стеснительной и уверенной в себе. Все это вместе лишало капитана какого бы то ни было самообладания. После того, как она вышла голая к нему на кухню и он сунул часы под кучу одежды на полу, на размышления у него не осталось ни времени, ни сил.
