В ботинках его компании, он словно оказывается в тени прошлого — в летний зной Москвы на неделе, когда дожди заливают полосу, а сердце сжимается от предчувствия скорой зимы. Там будто нет места для радости и весны: лишь сырость и гнетущая тьма, где только призраки лета могут прятаться в жаре и недовольстве, словно пленники вечного междоусобия....
Я думал, что ты, как всякий брошенный ребенок, обижаешься на меня и на мать за то, что мы тебя оставили, и, наверное, не хотел, чтобы ты показала мне эту обиду.
– Я обижалась, – кивнула Арина, неожиданно всхлипнув, – на тебя и на маму. На нее особенно, – и улыбнулась, сквозь накатившие слезы, – но у меня есть бабуля, великий мудрец. Мне иногда кажется, что она с какой-то другой планеты, уж слишком умная и знает такие вещи, которые обычным людям вообще не постичь. Она как-то так сумела мне все объяснить и преподнести, что выходило, будто мне прямо повезло необычайно, что вы меня оставили, а не взяли с собой.
– Да, Анна Григорьевна уникальная личность, – согласился с дочерью Аркадий.
И в этот момент, коротко стукнув, в комнату вошла Алла Романовна и достаточно жестко и безапелляционно прервала их беседу.
– Все, Аркадий Викторович. Вот теперь вам точно надо отдыхать.
– Да-да, – подскочила со своего места Арина. – Ты отдыхай, пап, мы еще успеем поговорить.
– Ладно, – согласился Аркадий Викторович.
И Арина поразилась, заметив, как прямо на глазах изменился отец – он сильно устал, и было совершенно очевидно, что этот разговор дался ему очень непросто – слишком много усилий, физических и душевных, было затрачено: черты его лица резко заострились, кожа побелела, и было видно, что он превозмогает что-то тяжелое и страшное в себе. Алла Романовна засуетилась возле пациента, проверяя какие-то показатели и снимая капельницу.
Арина очень тихо, чтобы не потревожить их, вышла за дверь.
Она поднялась на второй этаж, прошла в комнату, что ей отвели, и долго стояла у окна, глядя за стекло застывшим, задумчивым взглядом, прокручивая в голове все, что услышала от отца.
Нужно взять на себя заботу о незнакомом чужом ребенке.
Арине даже в самых буйных фантазиях не видела такую возможность. Нет, конечно, гипотетически, совершенно отвлеченно она, может, и думала о приемных детях и, примеряя к себе, спрашивала: смогла бы я, например, усыновить чужого ребенка.
Странная, поразительная штука жизнь, думала Арина. Она только сейчас со всей отчетливостью поняла, что любила отца все эти годы.
Да, ужасно обижалась на него и мысленно предъявляла огромные претензии, считая предателем.
А оказывается, не осознавая этого, не понимая, – любила."
"Как не понимала и того, что всегда, где-то в глубине души, чувствовала, что он у нее есть.
