Сергей Бабкин пытается отбросить сомнительные мысли утром, когда звонит Игорь Васильевич. В трубке играет «Шутка» Баха. Несколько мгновений они обмениваются вежливыми приветствиями и делают вид, что всё в порядке. Только здесь начинается необычная история — как бы маленькая капля на стеклянной короне над бумажным занавесом....
Зато жена его реагировала быстро.
– Сволочь! – выстрелила она. – Маленькая гнусная сволочь!
– Это ты Кацману скажи!
– Никита сам всего добился!
Джоник загоготал.
– Эти байки, дорогуша, впаривай поклонницам. Меня лечить не надо.
– Медицина здесь бессильна, – согласилась Кармелита.
Баширов перевел взгляд на нее. «Эту так просто из седла не вышибить», – сказал себе Бабкин.
Но Джоник фыркнул, и его уверенность померкла.
– Кто бы говорил про медицину! Доигралась со своей варёной кровью и заговорами, чернокнижница? Доколдовалась? Бог не фраер, он все видит! – в глазах Джоника блеснул фанатичный огонь.
Кармелита окаменела, как Медуза Горгона, увидевшая свое отражение. Грегорович, сжав огромные кулаки, шагнул к Джонику, и тут же ему навстречу выдвинулся Жора.
– Стой на месте! – бросил Джоник телохранителю. – Он только под юбкой своей старухи такой бесстрашный. Кто ротацию перебил у Муриева? Кто перекупил все на «Общем радио»? Отвечай, сука!
– Че-го? – опешил Грегорович.
– О чем это он?
Встрепенувшаяся Анжела уставилась на Богдана. Даже носик у нее задвигался, как у лисы, почуявшей след то ли добычи, то ли хищника куда более опасного, чем она сама.
– Та-дам! – хлопнул в ладоши Джоник. – И снова на арене дамочка, которой никто ничего не рассказал! Не плачь, милая, я тебя утешу!
Он прижал пальцы к губам и послал жене Никиты воздушный поцелуй, в его исполнении отчего-то выглядевший куда более скабрезным, чем любой непристойный жест.
– Дурочка ты с переулочка! Валяй, спроси у Грегоровича, что он нахимичил с ротацией!
Джоника несло. В эту минуту он был почти прекрасен в своей вдохновенной ярости. Злобное торжество удивительным образом придало его лицу нечто значительное. Он походил на шамана, свирепо камлающего с бубном перед своим диким племенем в ожидании бури."
"И буря надвигалась. Закручивались смерчи, свистел бичом ветер, оставляя раны на ломающихся деревьях. Пахло не просто грозой, а ударом стихии, с жертвами, разрушениями и половодьем.
– Ах ты гнида! – взвыл Грегорович, на глазах утрачивая остатки душевного равновесия.
Но судя по взглядам остальных, замечание о ротации, которого Бабкин не понял, что-то изменило в раскладе сил. Только что все племя было объединено дружной ненавистью к шаману, и вдруг коллектив аборигенов распался. Каждый остался сам за себя.
– Богданчик, мы ему не верим, – неубедительно выкрикнула Медведкина.
