Сергей Бабкин пытается отбросить сомнительные мысли утром, когда звонит Игорь Васильевич. В трубке играет «Шутка» Баха. Несколько мгновений они обмениваются вежливыми приветствиями и делают вид, что всё в порядке. Только здесь начинается необычная история — как бы маленькая капля на стеклянной короне над бумажным занавесом....
– Хоть в такой момент можешь проявить деликатность?
– А я что, по-вашему, делаю? – удивился Кеша. И ловким движением подсунул Грегоровичу под нос стеклянный стаканчик с бурно пенящейся жидкостью.
И снова Бабкин пропустил момент, когда этот самый стаканчик появился в руках камердинера. Впору было предположить, что тот, словно фокусник, вытащил его из рукава.
Не задавая лишних вопросов, Грегорович одним движением опрокинул содержимое в себя и уткнулся лбом в ладонь.
– Глафира Ивановна, можно подавать, – негромко сказал камердинер.
Бабкин с Илюшиным переглянулись. Никакой Глафиры Ивановны в обозримом пространстве не наблюдалось.
Они сидели в комнате Грегоровича, которую язык не поворачивался назвать спальней, несмотря на выразительное присутствие огромной кровати под бархатным балдахином. Или же именно поэтому. В памяти Сергея всплывал то смутно-изысканный «будуар», то более знакомая и родная «опочивальня». Парчовые шторы многозначительно шуршали по паркету, словно нашептывая альковные тайны всем понимающим их язык, а изогнутые золотые светильники так щедро торчали из стен, будто на декоратора свалились лишние сто единиц продукции московского электролампового завода, нуждающиеся в срочном пристройстве.
Однако в ответ на призыв дверь распахнулась, и полная женщина в белом фартуке вкатила тележку с фарфоровыми тарелками и серебристой ракетой кофейника. Остро пахнуло кофе и жареным мясом.
– Понимаю, момент не совсем подходящий, – деликатно сказал Иннокентий.
Дальнейшего его мягкого бормотания Бабкин уже не слышал. Он, стараясь не сглатывать слюну, смотрел, как улыбчивая женщина сервирует перед ним стол.
– Предпочитаете шашлык, если не ошибаюсь?
Сергей, наконец, понял, что обращаются к нему, и молча кивнул.
– А вы, Макар Андреевич – форель?
Перед Илюшиным распростерлась запеченная рыба с кокетливой петрушкой во рту.
…Когда от форели остались одни кости, а от кофе – маленькая лужица гущи на дне чашки, Макар откинулся на стуле и весело взглянул на камердинера.
– Давненько чужая осведомленность о моих привычках не доставляла мне столько удовольствия. Спасибо, было очень вкусно.
Бабкин, исстрадавшийся по нормальной еде, а не запахам «Макдоналдса», что-то утвердительно промычал. С ним приключился обман зрения: он отчетливо увидел над курчавой макушкой Иннокентия слабо светящийся нимб.
– А теперь ближе к делу, если позволите.
