Сергей Бабкин пытается отбросить сомнительные мысли утром, когда звонит Игорь Васильевич. В трубке играет «Шутка» Баха. Несколько мгновений они обмениваются вежливыми приветствиями и делают вид, что всё в порядке. Только здесь начинается необычная история — как бы маленькая капля на стеклянной короне над бумажным занавесом.
Она уже слышала, как проворачивается ручка двери, и нырнула за штору, мысленно возблагодарив Грегоровича за пристрастие к избыточно пышному декору. Ее саму эти пыльные тряпки только душили. Но сейчас, прячась в тяжелых складках и чувствуя себя молью, забравшейся в шубу, Кармелита ласково коснулась пальцами мягкой бархатной ткани. «Спасибо, милая».
Вещи она благодарила куда чаще, чем людей.
– Где я его, куда я его… – послышалось бормотание.
Протопали совсем рядом, возбужденно и быстро. Кармелите показалось, что ее обожгло через штору горячее дыхание. «Не дури!» – одернула она себя.
Портьеру резко дернули – Кармелита чуть не вскрикнула и подалась в сторону вместе с ней. Рука в желтом пиджаке захлопала по подоконнику, словно Бантышев не верил собственным глазам.
– Ну что такое! – произнес обиженный голос. И прибавил тем же обиженным тоном несколько ругательств.
Кармелита крепче сжала прохладный пластик.
– Позвонить… Позвонить, черт!
Снова хлопнула дверь. В комнате стало тихо.
«Пошел искать кого-нибудь с телефоном, чтобы позвонить на свой собственный», – поняла Кармелита.
Она выбралась из своего укрытия, не выпуская аппарат из рук. Пока Бантышев суетится, она будет уже далеко. Пусть ломает голову, где забыл свой драгоценный айфон.
Вопрос только в том, как разобраться с паролем.
Кармелита кошкой скользнула из комнаты. Ей показалось, что она слышит шаги возвращающегося Виктора. Хороша она будет, если сейчас в ее руке заорет телефон!
Сунув добычу в глубокий карман платья, она быстро и бесшумно убежала, не обернувшись.
А если б обернулась, увидела бы свидетеля ее бегства.
Ася Катунцева стояла за углом и, нахмурившись, смотрела ей вслед.
3– Так зачем вы пригласили Джоника?
– Сглупил, – не задумываясь, признался Грегорович. – Хотел на его тщеславии сыграть. Мы же, артисты, народ падкий на лесть в любом ее виде.
– А Джоник был артист?
– О, еще какой! Только не в том смысле, в каком вы думаете. Он был артист не на сцене, а по жизни. Ему вечно из себя что-то изображать надо было! Ну да мы здесь все такие.
Грегорович указал на себя, сделал ладонью жест, словно снимает маску, и внезапно предстал перед Бабкиным и Макаром с глубоко несчастным лицом. Углы губ опущены, в глазах застыла боль.
За спиной Сергея отчетливо хмыкнул камердинер.
Грегорович еще раз провел рукой в воздухе – и образ страдальца исчез."
"– На самолюбие его я надеялся, – деловито сказал певец и сел на край кровати, подобрав полы халата.
