Помолвка! — радостно объявила старая герцогиня. Но мой мир сжался до одного лица и один взгляда, сузившийся к моему побледневшему виду и напряженному сердцу. Я стояла в роскошных дверях гостиной, лишь ощущая его взгляд — как я входила, улыбка исчезла мгновенно, словно неуместная перед обжигающей реальностью....
Стиснутые зубы и выражение лица: “На, получай! Я больше тебе ничего не скажу! Хоть пытай, хоть убей! Да!”. Правда, обычно, не говорится таким голосом. Правда говорится по-другому. Глотая слова, запинаясь, плача…
— Ты лжешь, — усмехнулся я. Она его не любила. Никогда.
И в этот момент портрет упал. Я обернулся, видя, как он лежит картинкой в стол.
— И ты прекрасно знаешь об этом. Хорошо. Ты его не любила. Тогда зачем ты вышла за него замуж? — спросил я, чувствуя, словно ко мне привели пленника на допрос. Я слышал металл в собственном голосе.
Наташья смотрела на меня так, словно не узнавала. Да, я уже не тот влюбленный мальчик, который готов носить ее на руках.
Нет.
Что-то изменилось во мне после расставания. Появилось как раз то, что мешало мне продвинуться по стопам деда. Жесткость. Твердость. Стремление."
"Смотри внимательно. Да, мне в глаза. Это чудовище создала ты.
Но я должен быть ей благодарен. Не повстречай я ее на жизненном пути, я, быть может, и дальше был тем самым влюбленным и наивным мальчиком, готовым сложить мир к ногам любимой женщины. И никогда бы не дослужился до генеральского чина.
— Хватит! — послышался яростный голос. — Это что за допрос! Я не собираюсь отвечать на твои вопросы!
Может, сейчас?
Взять ее, насладиться ею, выпить без остатка и успокоиться? Сомневаюсь, что она побежит кому-то рассказывать.
Я обнял ее, притянув к себе. Она уперлась в мою грудь руками, задыхаясь и при этом позволяя себя обнимать.
Близость ее тела сводила с ума. Я прижал ее к себе еще сильней, словно пытаясь сквозь ее одежду почувствовать ее тело.
— А ты говоришь, что любила своего мужа, — произнес я, глядя ей в глаза. На ее щеках вспыхнул румянец. — Если бы любила, то не позволила бы обнимать себя, и даже отвесила пощечину.
— Я просто не дотягивалась! — фыркнула она, высвободив руку и размахнувшись.
Пощечина зазвенела у меня на щеке, а я резко запрокинул ее голову, видя, как приоткрываются ее губы. Я чувствовал биение ее сердца, чувствовал, как она смотрит на меня, словно разъяренная фурия.
Если я сейчас поцелую ее, я отсюда не уйду.
Эта мысль заставила меня отпустить ее.
