Автор
В затаившемся мраке квартиры слышны шепотные уговоры мужчины и истеричный вопль жены. "Ты мужчина, Сонь, мне это нужно", - его слова проплывают через полупустые комнаты. Женщина вырывается из оцепенения, требуя развода, но мужчина не сдается. Невеселая и непривычная для дозволенной темы атмосфера книгой наполнена ядом гордыни и жестокости.
Впрочем, в последние месяцы Гордей и правда помогает мне с Димой и решает многие вопросы с детским садом и документами, когда это нужно, а опека нас больше не беспокоит.
— Я рад, что ты согласилась поужинать со мной, Сонь, — говорит мне Гордей, когда довозит нас с сыном до дома.
Димка засыпает на заднем сиденье, и Гордей несет его до квартиры на руках. Он укладывает его в постель, а затем уходит, но останавливается у порога, оборачивается и смотрит на меня нечитаемым взглядом, словно что-то хочет мне сказать, но что-то его сдерживает.
— Спокойной ночи, Гордей, — шепчу я, отчаянно желая, чтобы он ушел и смолчал. Не хочу никаких откровенностей с его стороны. Это будет лишнее.
— Спокойной ночи, Сонь.
Он разворачивается и идет к лифту, а я вдруг кое-что вспоминаю.
— Гордей!
— Да? — смотрит он вдруг с надеждой, а мне неловко даже продолжать, но я не могу.
— Ты не мог бы в выходные взять Диму к себе? Мне нужно уехать по делам и навестить бабушку с дедушкой, а долгая дорога его вымотает, и я не смогу решить кое-какие вопросы, если возьму его с собой.
— Да, конечно.
Когда я просыпаюсь на следующее утро, отчего-то думаю, что на пороге увижу Гордея, но в нашем общении, на удивление, ничего не меняется, и я расслабляюсь и в выходные спокойно собираю вещи Димы и отпускаю его с отцом. Тот настолько счастлив, что мне даже становится немного обидно, но сына при этом понимаю. Димка — живчик, и Гордею с ним легче управиться.
Я же впервые за три года хочу забрать кое-какие вещи из камеры хранения, которые мы оставили в старом городе с мамой, когда поспешно уезжали в прошлый раз.
Теперь у меня есть, куда их поставить, а я больше не желаю, чтобы хоть что-то в моей жизни оставалось нерешенным.
Пианино, которое так любила мама, мы взять с собой не могли, так что сейчас я договариваюсь о его доставке с небывалым удовольствием.
После я еду на вокзал, чтобы купить билет до деревни, в которой не была целый год, а когда иду на перрон, меня вдруг окликают.
— София? София Орлова?
Мне настолько непривычно слышать эту фамилию применительно к себе, что я не сразу понимаю, что это обращаются ко мне.
А когда оборачиваюсь, вижу вдруг какую-то женщину, чье лицо мне кажется знакомым, но я никак не могу вспомнить, кто это.
Она выглядит лет на сорок, с усталым лицом и кругами под глазами, а одета и вовсе в какое-то старое тряпье. Таких в моем окружении отродясь не водилось.
— Не узнаешь меня? Я Анна. Анна Ржевская. Была когда-то секретаршей твоего мужа.
