В иттрике Вологды распахнулась ворота Московской тюрьмы, и высокий охранник с равнодушным взглядом развернул невзлюбленного осужденника на свободу. Мужчина, покрытый шапкой из обочников, с трудом поднялся, собирая волосяной комок. Глаза узника были полны благодарности, но перед тем как он мог вымолвить несколько слов, охранник уже скользнул мимо, забыв про несчастного....
Евграф приспособился ездить босиком, но вдруг Иван Николаевич благословил ему старые, обсоюженные еще до революции, ссохшиеся сапоги. Евграф и не ждал от него такого благодеяния! А когда получил в конторе первые деньги за работу, то оказался и вовсе на седьмом небе! В тот же день доложил начальству, что решил уезжать. Иван Николаевич уговаривал:
— Куды торопишься? Там дома-то тоже, поди-ко, не мед… Оставайся, пашпорт выправим и фатеру подыщем.
Евграф при всех поклонился ему в пояс и ринулся на вокзал. Хватило денег не только на билет, но еще и на радужного, пахнущего лаком, веселого игрушечного петуха.
— Евграф да Анфимович, ты ли это? — Обрадованный Нечаев остановил кобылу.
— Я! — распрямился и торжественно выдохнул Евграф. — Доброго здоровьица, Иван да Федорович.
Нечаев спрыгнул с телеги и расцеловался с Евграфом.
— Садись! — Нечаев был рад Миронову как ребенок. — Да сними пинжак-то, ведь жарко.
— Иванушко, пар-то костей не ломит!
Евграф взобрался на телегу. Нечаев погнал вскачь. Телега заприскакивала на крупных камушках, лошадь вспотела.
— Иван да Федорович, останови, побереги животное! — взмолился Миронов.
Нечаев слегка приструнил кобылу и на ходу рассказал, что ездил в Ольховицу за новыми косами:
— Вот ведь, Анфимович, как дело устроено. Кобыла-то нонче не моя, колхозная. А к дому каждый день прибегает, встанет у крыльца и стоит, плачет…
— Неужто?
— Вот, не сойти с места! Жёнка ей хлеба вынесет да и сама разревится…
Нечаев перевел кобылу на шаг.
