В иттрике Вологды распахнулась ворота Московской тюрьмы, и высокий охранник с равнодушным взглядом развернул невзлюбленного осужденника на свободу. Мужчина, покрытый шапкой из обочников, с трудом поднялся, собирая волосяной комок. Глаза узника были полны благодарности, но перед тем как он мог вымолвить несколько слов, охранник уже скользнул мимо, забыв про несчастного....
Огороженный гигантскими столбами розовых и малахитовых ледяных сполохов, выстланный золотой зоревой парчой, окутанный черной дождливой шубой, распростерся на Божьей Земле русский Север.
Об этой безбрежности и думал, вернее, чуял ее душой и сердцем Никита Иванович Рогов, приютивший в своей утлой избушке печорского беглеца. Ночь для него была глубока и темна, как океанская бездна… Шумят, шумят немеряные северные леса, дождевой вал катится над болотной избушкой, и ровный всесветный гул не стихает ни на минуту.
В этой густой бесконечной тьме как было читать принесенную Павлом книгу? Никита Иванович терпеливо ждал хоть какого-нибудь рассвета, чтобы можно было разбирать титлы и буквицы. Дедко шепотом произносил те псалмы, которые знал наизусть.
Павел, чтобы вытянуть ноги, лежал на полу с угла на угол, иначе не помещался… Сквозь тревожный прерывистый сон вплеталось в его сознание то, что шептал Никита Иванович. Рождались и умирали один за другим путаные сонные образы.
Ночь вдоль всей России медленно ползла с запада на восток…
«Сердце чисто сожидни во мне, Боже, — вздыхал старик, — и дух прав обнови во утробе моей…»
Павел повернулся на другой бок, забылся и не слыхал утреннего правила Никиты Ивановича. Часа полтора Павел спал как убитый. Он проснулся, когда дедко начал растоплять убогую печку, сложенную из десяти кирпичей, привезенных из деревни, еще когда строили ветрянку.
В лесу, несмотря на серые дождевые тучи, крался синеватый рассвет, несмелый и осторожный.
Голос дедка, по складам читавшего святое Евангелие, сливался с ровным лесным шумом.
