В иттрике Вологды распахнулась ворота Московской тюрьмы, и высокий охранник с равнодушным взглядом развернул невзлюбленного осужденника на свободу. Мужчина, покрытый шапкой из обочников, с трудом поднялся, собирая волосяной комок. Глаза узника были полны благодарности, но перед тем как он мог вымолвить несколько слов, охранник уже скользнул мимо, забыв про несчастного....
Сделали несколько лавок из досок и чурбаков, и все семеро разместились в прежнем порядке. Ни одного человека на собрании не прибавилось.
— В такой ведреный день никто и не придет, — заговорил было Володя Зырин и тут же осекся под ястребиным взглядом Скачкова.
— То есть как это не придут?
— Да так… Сено, вишь, хорошо сохнет.
Самовариха ерзала на скамье:
— Игнатей да Павлович, и у меня сено-то со вчерашнего на валах. Отпустил бы меня-то…
— Вызывал не я, не мне тебя и отпускать! — вызывающе молвил Сопронов.
Скачков понял намек и громогласно заявил:
— Вызывал я! Хочу тебя, гражданка, спросить. Почему в артель не вступаешь?
Самовариха поправила холщовый передник:
— Так ведь, батюшко, говорили, што ежели желанье есть, дак вступай, а не хошь, дак как хошь. Али новое постановленье вышло?
— Вышло, вышло! — включился Митька. — Не будешь вступать, полосы у тебя обрежем! Поскольку посередке общественного.
— Ну, дак ведь уж чево и сделаешь…
— А чем будешь корову с кобылой потчевать? — вскипел Митька, но затих под тяжелым скачковским взором.
— Правильно говорит товарищ председатель! Обрежем… И сено нынешнее конфискуем. И тебя как единоличницу государство жалеть не станет! Учтите это на первый случай. Можете идти! На собрании вам сидеть не положено. Нельзя!
— Это как, батюшко, нельзя? Льзя. Сроду такого не было, чтобы на общем сходе да нельзя…
— А ты иди и не обсуждай! — сказал Кеша Фотиев. — Людям виднее.
— Да где люди-ти? — заругалась Самовариха. — Ты, што ли, Осикретушко? Никово и народу нет…
Она и рада была, что единоличнице на собрании сидеть не положено, но еще долго не уходила из мироновского заулка.
Народу и впрямь никого. Стремительные стрижи со свистом летали над пустыми скамейками. К полудню даже сморенные жарой петухи перестали петь по Шибанихе. Скачков начал терять терпение:
— Под твою ответственность! — приказал он Куземкину. — Чтобы через два часа народ был!
Скачков быстро исчез в открытых конторских, то есть мироновских, воротах.
— Миша, иди погляди, не у читальни ли собираются? Ежели нет, дак беги на пожни, вели все бросать.
— Да счас все на обед придут."
"— Хоть обед, хоть паужна, а чтобы все шли суда!
Игнаха Сопронов молчал, только барабанил пальцами по широкой мироновской столешнице.
— Что думаешь, Павлович, как быть нам на данный момент? — спросил Митька.
