В дверном проеме темного дома, где давно никто не жил, ключ в нажата руке. В это мгновение - первый октября - все стало меняться для Никиты Сафонова. Он переехал туда с двух спортивных сумок и офисным креслом, нарушая правила.
Коврыгин же, читавший нам экономику, был и в самом деле бес: чернявый вьюн, от которого можно было ожидать любой пакости. Мне пришлось пересдавать ему зачет пять раз лишь потому, что на одной из практических работ я вслух отметил ошибку в его задании.
И сейчас я хохотал громче прочих. Артем высмеивал всю нашу институтскую шушеру, бросал вызов невежеству, держа фигу в кармане. Это был протест, явленный в виде шутовства, ниспровержение основ, покушение на авторитеты.
Шубин сделал два шага вперед – как зрячий, не используя трость, – и до меня внезапно дошло, что именно я наблюдаю.
Но теперь-то Шубин догадался, еще как. Лицо его приобрело безучастное выражение. Он постоял, глядя в стену над головой Артема, дожидаясь, пока тот закончит спектакль.
И этот момент настал.
Я видел, как Матусевич подобрался, готовясь перехватить трость.
Что ж, мы были правы почти во всем.
Единственная наша ошибка заключалась в том, что оружием слепого была вовсе не трость.
Деревянной своей походкой призванного в армию Буратино он прошел мимо Матусевича и негромко бросил:
– Фигляр.
Одно-единственное слово прозвучало громче, чем выкрик ребенка: «А король-то голый!», и возымело удивительный эффект. Обаяние Матусевича, слава и блеск исчезли на мгновение, будто сдернули маску и за ней обнаружился не остроумный продолжатель шутовских традиций, обличитель импозантных дураков, а заурядный кривляка, который тщился поставить слепого в нелепое положение.
Всем стало неловко. Худший вид стыда – стыд, испытываемый за другого.
Артем поднялся. Мы отводили глаза. Он криво усмехнулся и сунул Сенцовой ее платок.
На другой день о случившемся никто не упоминал.
Артем с головой ушел в учебу и как-то притих. Я полагал, что ему нужно прийти в себя, залечить раны, переосмыслить ошибки, подвести итоги – стандартный набор проигравшего. Быть может, покаяться, чтобы вновь снискать благожелательность публики… И забыть постыдное состязание с инвалидом как страшный сон.
Неподдельное обаяние – это валюта, которая никогда не обесценивается. Epic fail очень скоро забудется, думал я.
