Жизнь в чужой форме не может быть столь монотонной и однообразной. В комнате пылает единственная сигарета — мужская, сильная, заполненная табачным дымом. Окно выходит на белый лес, заснеженные деревья и железную дорогу, словно мост в бесконечность. Здесь женщина отрывается от своего уныния и фантазирует о путешествии — куда бы она ни поехала, не важно где-нибудь далеко-далеко....
Дюжему Ванину подмога не нужна была: шваркнув о свежепобеленную стену одного, того самого, что «козлом» обозвал, и испоганив всю работу юшкой и кровью, он как раз отвинчивал голову второму, а тот орал и сопротивлялся.
Было весело. Но, как всегда не вовремя, раздался милицейский свисток. Пока Колька прикидывал, не сигануть ли в окно, Леха быстро, четко велел:
— Руки в гору, мужики, тихо. Следуем за властью. Если все фабричные вывалятся, нас закопают. Потом разъясним.
…Пострадавших, порезанных, подтявкивающих и подвывающих, определили в больницу.
Колька, ожидая очереди в коридоре, слышал, как Яшка объяснял то, что и так всем всегда было ясно: что он не виноват, что нападение имело место ни с того ни с сего и что стало причиной — непонятно.
— Ша, — скомандовал Акимов, — вот всегда с тобой так, везде и всюду ни при чем. А вот кого третьего дня девки со второго этажа на помочах спускали темной ночью, чтобы мимо коменданта не шнырять, — не тебя ли, ни в чем не виноватого?
— Ну эта…
— А я вот Светке-то опишу твой моральный облик, — посулил Акимов сварливо, — девчонке голову чтобы не морочил.
— Э-э! — возмутился Яшка. — Это другое. Это не надо.
«Экий пакостник», — усмехнулся Колька и тотчас зашипел. Оказывается, прилетело под глаз, да еще как. Наливается качественный фингал.
— Надо бы мяска сырого, — посоветовал Леха, — первое дело кусок говядинки к личности.
— Консерва есть, с тушенкой, — отшутился Николай, — ничего, не впервой.
— А ты молодец, слушай. Где так самбе-то насобачился?
— Да было дело…
Тут Леха поднял палец, приложил его к губам. Из полуоткрытой остапчуковской двери неслись его возмущенные вопли и бубнеж Ванина:
— Вы совершенно напрасно ругаетесь, товарищ сержант. Непозволительно гражданина обзывать. Я не за тем нанимался, чтобы обзывали.
— Я тебя сейчас опущу в ка-пэ-зэ до возвращения командования!
— Это не надо.
Леха решительно поднялся:
— Ты что делаешь? — поразился Колька, удерживая его рукав. — Саныч не спустит, запрет в клетку тотчас.
— Так того и надо, — хладнокровно-зло заметил Леха, — машет языком, падла.
