Жизнь в чужой форме не может быть столь монотонной и однообразной. В комнате пылает единственная сигарета — мужская, сильная, заполненная табачным дымом. Окно выходит на белый лес, заснеженные деревья и железную дорогу, словно мост в бесконечность. Здесь женщина отрывается от своего уныния и фантазирует о путешествии — куда бы она ни поехала, не важно где-нибудь далеко-далеко....
Внизу царила развеселая кутерьма: ребята бережно извлекали букетики и передавали цепочкой к огромному котлу с пищеблока, назначенному вазой. Девчата, позабыв о регалиях, соцсоревновании и о том, что многие из них кандидаты в партию, прыгали весенними козами и заливались внеклассовым смехом. Откуда-то вынырнул Воробьев, известный музыкант, растянул меха аккордеона, вдарил плясовую.
Кузнецов, поднявшись из-за стола, тоже подошел к окну и тоже молча глядел на развеселую кутерьму.
Вера Вячеславовна чувствовала себя ужасно.
Как же до боли захотелось послать все к чертям, повернуться, повиснуть на шее, спрятать лицо на груди, вывалить все свои несчастья, страхи — и гори оно синим пламенем.
Слезы навернулись на глаза, она сердито сморгнула.
Максим Максимович, опершись на подоконник, не глядя в ее сторону, заговорил как-то просительно:
— Мне просто для себя уяснить. Зачем вы так? Что именно вас так напугало? Мысль о том, что казна недополучает гроши с трудовых людей? Огласка? Совесть мучает? Страх позора?
Он все спрашивал, спрашивал, уже бесстрастно, четко, как врач на осмотре, и Вера, опустив ресницы, все качала и качала головой: нет, нет, нет…
Наконец прозвучало:
— Не верите мне?
И снова она ответила:
— Нет.
Максим Максимович вздохнул:
— Отдохнуть вам надо. Подумать некоторое время, — и ушел.
«Ну вот, объяснились. Теперь так легко, потому что пусто, совершенно пусто…»
Она почти упала на стул, сидела некоторое время в тихом отчаянии, глядя на глупую газету. Наконец, схватив ее, яростно скомкала, швырнула в угол.
Глава 16
Сорокин вот уже который день по нескольку часов изучал сведения, коими пополнилась серая папка, подписанная просто «К.
