Жизнь в чужой форме не может быть столь монотонной и однообразной. В комнате пылает единственная сигарета — мужская, сильная, заполненная табачным дымом. Окно выходит на белый лес, заснеженные деревья и железную дорогу, словно мост в бесконечность. Здесь женщина отрывается от своего уныния и фантазирует о путешествии — куда бы она ни поехала, не важно где-нибудь далеко-далеко....
Ну, на нервах допускал недопустимое творчество: сам начинал отчитывать граждан, наглядно, на пальцах доказывая, что они своими безответственными поступками подрывают основы правопорядка.
— Я вас последний раз спрашиваю, товарищ, — бушевал он в адрес присмиревшей заявительницы, посмевшей принести петицию насчет кражи банок с огурцами из коридора коммуналки, — на каком таком основании допускаешь захламление мест общего пользования, ставя под угрозу пожарную безопасность?
— Так, товарищ сержант, все же так вот… — лепетала несчастная, но Саныч был суров и непреклонен:
— Со всеми в свое время потолкуем, не изволь беспокоиться.
— Я…
— Вот. Это уже протокол, а то и штраф. А вот еще моментик: была ли кража? Выставив личную банку в общий коридор, ты тем самым сигнал даешь, что не нужна она тебе.
— Как же не нужна-то?
— Так. На помойку выносишь мусор? Выносишь.
— Так то помойка!
— А помойка, по-твоему, что?
Остапчук поднял палец и глаза горе, изображая, что цитирует по памяти:
— Помойка есть место общего пользования. И коридор — то же. Так что?
— Что?
— Не крал никто твои соленья, а забрал, как ненужно выкинутое, — решительно заявил сержант, — а коли банки твои нужны тебе по-прежнему, так и держи на предоставленной тебе площади… Все доступно?
— Так точно…
— Свободна.
И заявительница отправлялась домой в полной уверенности, что еще легко отделалась, без протокола.
— Жестко, — отсмеявшись, заметил Акимов.
— А, ничего, — отмахнулся Остапчук, отдуваясь и прихлебывая черный, как ночь, чай, — что ж это, в самом деле? Ишь, устроила кулачество с закромами! Это что же, она намекает, что наступит время, когда нечего жрать станет в Стране Советов?
— Ты антисоветчину-то бабкам не шей, а то с перепугу и помереть недолго.
Саныч пообещал, что не будет.
Он, хитрый жучара, постоянно ныл за радикулит, старость, темноту с отсутствием образования, а вон как соображает — быстро, правильно. И, если речь о чем-то по-настоящему серьезном, работает он на совесть. Нюх и цепкость у него поистине собачьи.
…Как-то вечером, увлекшись оценкой именинной настойки Санычевой тещи, оба, плюнув на все, заночевали в отделении и были разбужены невообразимым гвалтом.
