Жизнь в чужой форме не может быть столь монотонной и однообразной. В комнате пылает единственная сигарета — мужская, сильная, заполненная табачным дымом. Окно выходит на белый лес, заснеженные деревья и железную дорогу, словно мост в бесконечность. Здесь женщина отрывается от своего уныния и фантазирует о путешествии — куда бы она ни поехала, не важно где-нибудь далеко-далеко....
Место работы известно, в любой момент можно вызвать.
— Да это все понятно, но все же не стоит хвататься за версийку, подкинутую на месте.
— Картина очевидная, — терпеливо увещевал Акимов, — как и теперь, со столовой.
— Тут другое, Серега, — серьезно заметил Саныч, — кражонка очевидная. А ты вообрази: а ну как не самоубийство?
— Не хочу, — признался лейтенант.
— Я тоже не стремлюсь, но, признаться, не люблю, когда уж очень все ясно. К тому же целый свидетель не опрошен…
— Ну что я должен был делать? Просил же человек.
— Мало ли! И надо было группу вызывать для осмотра и очистки совести. Пусть поорали бы, зато совесть чиста.
«Чего это он развыступался-то?» — недоумевал Акимов, но, случайно глянув на стол Саныча, посчитал вопрос снятым.
Там лежала пачка листов, заботливо выделенная под запросы. Их надо было составить, а потом и направить, беда в том, что Остапчук писать не любил. То бумага ему была не ахти, то перо какой-то гад укатал вусмерть, поэтому любая письменная работа превращалась для Ивана Саныча в битву против строптивых букв и их подельников — клякс и помарок.
«Умничает, тянет время, упаси боже, сейчас писать придется», — благодушничал Сергей, и все-таки червяк глодал. Ведь все правильно толкует опытный, не ладящий с писаниной товарищ.
Остапчук подлил кипятку в стакан, откусил сахарку:
— Как-то раз нашли, понимаешь, женщину задушенную. Вот похлопотали вокруг, как положено. Все вещи на месте, все в аккурате, соседка, подруга убитой близкая, так она говорит: занавеска пропала.
— Тюль, — машинально поправил Сергей.
— Да ну и пусть. Мы ей — как же, вот висит, а она упрямится: нет, две было, теперь одна.
— А вы что?
— Подергали, посмотрели — да к чему тут две-то занавески? И одна все окно закрывает, ошибается мадам. В общем, решили — ну ее. Потом слово за слово, выяснилось, что у убитой с мужем отношения были не ахти, выгнала она его за кобеляж. Конечно, нашли его, поднадавили.
— А он?
— Он, знамо дело, в глухой отказ. Нету, и все. Особенно, черт чудной, на отпечатки налегал: коль я ее удушил, то где пальцы мои?
— Алиби?
— Это отдельная история, — ухмыльнулся Остапчук, — троих корешков его опросили, те тельники на грудях рвали: да ни при чем братан! Вместе удили, выпивали, крестили — ну кому что на ум взбрело. Потом, как им жены шеи намылили, признались, что брешут.
— Товарищи настоящие.
Саныч кивнул:
— Во-во.
