В Черной башне мир замерзает под гнетом боли и безысходности, где врачебные дары не всегда спасают сердца израненных пациентов. Дэлглиш, оставаясь последним свидетелем этого ужаса, понимает, что даже самые взвешенные взрослые люди могут столкнуться с трудностями при попытке создать настоящие человеческие связи....
Упорядоченный уют, размеренное тиканье часов на каминной полке, настойчивый гул моря — все подчеркивало и отягощало ощущение ярости, грубого разрушения и ненависти.
Джулиус упал на колени и подобрал бесформенную глыбу, прежде бывшую головой мальчика, однако через миг выронил ее из разжавшихся пальцев. Она неуклюже покатилась по диагонали через комнату и остановилась у ножки дивана. По-прежнему ни слова не говоря, Джулиус потянулся к букету и прижал его к себе. Дэлглиш заметил, что он дрожит всем телом, сильно побледнев, а склоненное над осколками чело блестит от пота.
Подойдя к столику у стены, где стоял графин, Дэлглиш плеснул в стакан щедрую порцию виски и без слов протянул Джулиусу. Молчание и неудержимая дрожь хозяина беспокоили его. Все, что угодно — взрыв эмоций, приступ ярости, поток непристойных ругательств, — было бы лучше этого неестественного молчания. И когда Джулиус заговорил, голос его звучал совершенно спокойно.
— Нет, спасибо. Мне не нужно виски. Хочу точно знать, что я испытываю, чувствовать не только головой, но и всем нутром. Я не желаю притуплять свой гнев, и, Богом клянусь, мне не нужно его стимулировать. Подумайте только, Дэлглиш, подумайте. Он умер три века назад, этот нежный мальчик. Должно быть, изваяние было сделано вскоре после смерти. И все эти три века оно дарило людям утешение, радовало глаз и напоминало о том, что все мы — прах.
