В черном великолепии герцога Андоверского ждет неудача в похищении светской красавицы. Его телохранитель Лью Трейси Клэр Бельмануэр, облаченный в черное с серебром, не ожидает легкой победы. Эта книга — портрет мрачной интриги и нераскрытого заговора в мире богемных грез....
Он желает, чтоб вы распоряжались Уинчемом по своему усмотрению.
— Я не притронусь к его деньгам!
Вобертон еле заметно пожал плечами.
— Воля ваша, сэр…
Что-то в его учтивой интонации заставило Ричарда, стоявшего возле стола, поднять глаза на адвоката. В глазах засветилось подозрение. Но тут Вобертон продолжил:
— Думаю, что могу успокоить вас, мистер Карстерс: положение его светлости не столь уж плохо. Средств достаточно.
— Но… но он же живет… грабежами!
Вобертон сложил колечком тонкие губы.
— Разве нет? — настаивал Карстерс.
— Он хочет, чтоб мы поверили в это, сэр.
— Но разве это не правда? Ведь он остановил меня на дороге!
— И ограбил, сэр?
— Ограбил? Ну, подумайте, Вобертон, как он мог ограбить родного брата?
— Прошу прощенья, мистер Карстерс, вы правы. Его светлость никак не мог ограбить родного брата. Впрочем, хотел бы я видеть человека, способного на такое…"
"Какое-то время они молчали. Огонек подозрения, было померкший в глазах Карстерса, вспыхнул с новой силой. Щеки его побледнели и он дважды облизал губы… пальцы рук, лежавшие на спинке кресла, непроизвольно сжимались и разжимались.
— Джон сказал вам… сказал… — начал он и замолк.
— Его светлость ничего не говорил мне, сэр. Он был невероятно сдержан в выражениях. К тому же граф не мог поведать ничего такого, чего бы я не знал.
— Что вы имеете в виду, Вобертон? Что это вы все крутите? Что пытаетесь скрыть от меня? Говорите!
Вобертон, сцепив руки, поднялся.
— Просто я очень хорошо знаю вас, мастер Ричард.
— Ага! — Карстерс пригнул голову, словно принимая удар.
Снова наступила пауза. Огромным усилием воли Вобертон взял себя в руки и снова нацепил на лицо маску полного безразличия. Ричард, мучительно выкрикнувший это последнее слово, тоже, похоже, успокоился. Сел и на лице его отразилось явственное облегчение.
— Вы узнали правду… от Джона? Он собирается… разоблачить меня?
— Нет, сэр. Узнал, но не от него. И он никогда и ничего о вас не скажет.
Ричард поднял глаза. Теперь в них светилась неприкрытая боль.
— Вот как? — удивился он. — Тогда вы?..
— Я тоже не скажу, сэр. Дал слово его светлости. Все эти годы я молчал ради вашего отца, теперь буду молчать ради него, — он задыхался от волнения.
— Так вы… э-э… неравнодушны к Джону? — все тот же усталый, апатичный голос.
— Неравнодушен? Господи, мастер Дик! Да я люблю его!
— Я тоже… — еле слышно откликнулся Ричард.
Ему не ответили и он снова поднял глаза.
