Терехов изначально выбрал самый простой способ: прихватил медицинскую справку как документ поводыря для слепой женщины, которую он привёз домой после операции. Это объясняло все ненужные атрибуты — бинты под маской и саму кожаную маску, напоминающую восточную паранджу. Такое решение вызывало сочувствие у всех — от кого-то до самого свода народных чувств....
Андрей глянул на него вопросительно и уловил нечто вроде ухмылки, скрываемой подросшей густой бородой.
— Там скоро снег выпадет, — пояснил Жора, — если не выпал ещё, и морозы...
— Поэтому и не до венчания.
— Тоже не получится.
— Почему?
Он бы сразу ответил, но помешал нищий, пересчитывавший брошенные ему монеты, — верно, на бутылку пива не хватало. Осмелился, звеня медалями и волоча за собой ненужный костыль, подковылял к Андрею.
— Мужик, добавь два с полтиной. Ну, чё тебе для афганца жалко?"
"— Сгинь, бес паршивый, — вдруг прошипел Жора, и сразу стало ясно, что его здесь используют не только как рабочую силу, но ещё и по назначению, как стражника.
Нищего будто ветром снесло: оказывается, послушник был тут в авторитете, по крайней мере, среди побирушек. Репей понял, что погорячился, переборщил, запоздало спохватился и снова смиренно потупил взор.
— В Норильске погранзона. Без пропуска билетов не продадут.
Это прозвучало, как приговор.
— Почему погранзона? — обескураженно спросил Терехов.
Всё же на миг показалось, что Репей огрызается, злорадствует, поскольку ответ был далёк от смиренного, подобающего человеку, обречённому теперь на повиновение и послушание.
— По кочану.
— Вроде бы отменили? И город открыли!
— Вроде бы — да. Но проверяют паспорта и требуют пропуск. Не видишь, что в государстве творится? Вторая война на Кавказе, терроризм, захват заложников...
И опять, как с нищим, он спохватился, укротил бунтующий нрав и молча упёрся глазами в землю.
— Ты что, не знал? — уже будто бы участливо спросил он. — Всегда была зона, весь Таймыр... За месяц надо заказывать. Через месяц реки встанут, жизнь замрёт... А ты обрадовался! Хотел с маху?
Было непонятно, чего больше в его словах — сожаления или злорадства. Его товарищ, с которым они разбирали леса в храме, отнёс трубы и встал поодаль, с интересом прислушиваясь, о чём они шепчутся.
— Егорий, ну пошли, что ли, брат?
Жора на него внимания не обратил.
— Тебе надо её спрятать, до весны. Лучше до следующего лета. В надёжном месте. Иначе погубишь.
Терехов ощутил толчок внезапной злости, смешанной с сиюминутным разочарованием.
— Где спрятать? — рыкнул он. — До лета...
— Верни на Алтай.
— Ага, сейчас.
