Автор
Статский советник Бахметьев был настоящим волшебником в зале: великолепный шустовский коньячок, сигареты из Египта и беседа о смешных случаях — все это словно вытесняло обычную повседневность. Но поручик Савельев уже готов был убежать из этого обволакивающего мира, когда в кабинете появился Чернокнижник, и его мир рухнул навз mee....
Узнать нетрудно, та же круглая физиономия, еще более чванливая, глупо-напыщенная, нежели на снимке, те же усики, закрученные дурацкими колечками. Не стоило и протестовать против столь бесцеремонного вторжения. Гораздо интереснее — да и полезнее будет — понаблюдать Кирюшина, так сказать, в естественной обстановке. Особенно если учесть, что он мог заявиться по одному из тех самых дел, что их интересуют.
Рокотов промолчал, движимый, скорее всего, теми же самыми мыслями. Даже не подумав снять полуцилиндр, Кирюшин уселся на свободное кресло, запустил руку в карман, не переставая болтать:
— Вот тут мне, дражайший Пауль Францевич, подвернулась одна штукенция… Любопытная такая петрушенция… Не разобяжете ли объяснить, что оно такое?
Он, наконец, извлек из кармана скомканный носовой платок, принялся осторожно его разворачивать.
— Вот, извольте, вы же у нас знаток на такие штуки…
С хладнокровнейшим видом Пауль Францевич аккуратно ухватил камешек пинцетом, а правой рукой поднес к лицу ту самую огромную лупу, за которой его глаз стал карикатурно огромным.
Савельев украдкой присмотрелся, благо Кирюшин оказался спиной к нему. То, что было зажато в никелированных лапках пинцета, более всего походило на серый ноздреватый камешек, из которого торчал мутно-розовый осколок стекла величиной с крупную горошину, но не круглый, а скорее уж кубический.
В кабинете воцарилось совершеннейшее молчание. Вся меланхолия ювелира куда-то улетучилась, его лицо стало хищно-внимательным, столь значительным и напряженным, что даже Кирюшин не порывался болтать, сидел смирнехонько.
Длилось это долго.
В конце концов, ювелир опустил камешек на стол, осторожно выпустил его из пинцета, отложил и его, и лупу.
— Ну что же, господин Кирюшин… Если вас такое известие обрадует, то могу обрадовать… Прекрасный необработанный алмаз. Без всяких внутренних изъянов, чистой воды…
— Настоящий? — радостно воскликнул Кирюшин.
— Самый настоящий, — подтвердил ювелир.
— И точно, обрадовали вы меня, Пауль Францевич! Значит, настоящий… А беретесь вы его обработать или как там это у вас?
— Огранить.
