Все дело в одном словечке «потому».
— Как это так? — спрашивает Генрих, ничего не понимая.
— Вздор! — рычит Генрих. — Слышите, вы, коммунист!
Георг разражается неистовым хохотом.
— Для Генриха коммунист каждый, кто не является крайним правым.
Генрих выпячивает грудь и собирается перейти в контратаку. Изображение кайзера на монете вдохнуло в него силу. Но в эту минуту входит Курт Бах.
— Господин Кроль, — обращается он к Генриху, — ангел должен стоять справа или слева от подписи «Здесь покоится жестянщик Кварц»?
— Да ангел на скульптуре надгробия для Кварца?
— Конечно, справа, — отвечает Георг. — Ангелы всегда стоят справа.
Из пророка национализма Генрих опять превращается в торговца надгробными памятниками.
— Я иду с вами, — недовольно заявляет он и кладет золотую монету на стол.
Курт Бах видит ее и берет в руки.
— Вот были времена… — мечтательно начинает он.
— Значит, и для вас тоже, — замечает Георг. — Чем же они были столь примечательны для вас?
— Ну как же, это были времена свободного искусства! Хлеб стоил несколько пфеннигов, водка — пять, жизнь была полна идеалов, а если иметь в кармане несколько таких монет, то можно было съездить в прославленную страну Италию, не боясь, что, когда возвратишься, они уже ничего не будут стоить.
Бах целует орла на монете, кладет ее на стол и становится опять на десять лет старше. Они с Генрихом исчезают. Уходя, Генрих придает своему разжиревшему лицу выражение зловещей угрозы.
— Головы еще покатятся!
— Что он сказал? — удивленно спрашиваю я Георга. — Это же любимая фраза Вацека! Или эти два враждующих сородича побратались?
Георг задумчиво смотрит вслед Генриху.
— Может быть. Но тогда это опасно. И знаешь, что тут самое удручающее? В 1918 году Генрих был отчаянным противником войны. Но теперь он забыл начисто обо всем, что побудило его к этому, и война стала для него опять веселеньким и освежающим приключением. — Георг сует золотую монету в карман куртки. — Все, что пережито и прошло, становится приключением! До чего отвратительно! И чем страшнее все было, тем впоследствии представляется более заманчивым. Судить о том, что такое война, могли бы по-настоящему только мертвые: только они одни узнали все до конца. — Он смотрит на меня.
— Узнали? — повторяю я. — Нет, умерли.
— Таких и тех, кто этого не забывает, немного, — продолжает он. — Наша проклятая память — это решето. И она хочет выжить. А выжить можно, только обо всем забыв.
Георг надевает шляпу.
— Пойдем, — говорит он.
