Не знаю, как там всё было устроено, может, на воздушной подушке, может, на гусеничном ходу, но скорости мы давали едва ли не вдвое быстрее.
Митяй, распахнув пасть и вывалив язык, счастливо пялился вдаль, а мелькающие пейзажи практически сливались в одно полуразмытое акварельное пятно. На сытый желудок меня разморило, я попробовал вздремнуть, но сон получился каким-то очень уж скомканным и бессмысленным.
Вроде как бабка даёт мне полотенце и чистое бельё, отправляя в баню, я захожу, а там на полке Кощей. Чёрный, обугленный, практически скелет, пытается отмыть свою лысую черепушку в отдельном тазике. Намыливает, трёт, ополаскивает, вода уже бурая от копоти и сажи, а череп просто разваливается у него в руках, словно сделанный из речного ила.
Поскольку лично я в снах не разбираюсь, то что бы это значило, даже предполагать не берусь. Печь плавно сбавила ход и остановилась. В мою щёку ткнулся холодный волчий нос, и остатки сна мгновенно разлетелись в стороны, как украинские девицы с Тверской при виде милицейского патруля.
— Приплыли, Никита Иванович, — почему-то предупредил меня Митя.
Хотя ведь вроде бы правильнее было сказать «приехали». Однако, открыв глаза…
— Приплыли, — тупо повторил я.
Печь остановилась, наверное, в ста метрах от Стеклянной горы. А вся дорога от подножия шагов эдак на пятьдесят-шестьдесят буквально шевелится от огромного количества змеёнышей. Разные — от метра до трёх, чёрные, коричневые, серые, пятнистые, полосатые, чешуйчатые, с шипастыми гребнями, уродливыми мордами и злющими глазками! Скрежеща зубами и шипя, змеиное войско словно бы только и ждало сигнала боевой трубы к атаке…
Но самое трогательное, что за ними на каком-то балкончике стоял дьяк Филимон Митрофанович Груздев, разодетый на европейский манер. Только не немецкого покроя, как у того же Кнута Гамсуновича, а скорее даже испанского. По крайней мере, на мой взгляд, выглядел он настоящим конкистадором.
— Стопорись, Никитка-участковый! — грозным, но по-бабьи тонким голосом начал петушиться дьяк, опуская подзорную трубу. — Пришла твоя смерть страшная, лютая, безвременная! Вот ужо и отольются тебе все мои слёзы, все обиды горькие, побои нещадные, аресты неправедные, поклёпы бесстыдные, враньё бессовестное, наезды беспонтовые, допросы бесстыжие…
Я подождал, пока он окончательно не выдохнется, и только тогда позволил себе спросить:
— Вам хоть платят за это?
— Чё? А-а, не… Энто я так, для души, — честно признался гражданин Груздев. — Тут за ругань не прибавляют ни копеечки, а вот за службу платят.