В дубовой Балке под стук колес старых шоссе пронизывающий ветер кружил белесой пеленой. Голодные кони упрямо карабкались по снежным горам, словно черты и ведьмы танцевали вокруг них. Усталость их несказана, но они продолжают бежать через овраги, погружаясь в месиво пушистых сугробов....
Но вскоре убедилась, что он ко мне холоден и заглядывается чем дальше, тем больше на нашу соседку, пани Зосю, жену пана Ястржембского…
— Кгм, кгм, — закашлялся Спыхальский и опустил глаза.
— Я отплатила ему…
— О небо! — воскликнул пан Мартын, сжав кулаки.
— Хотя я совсем не была влюблена в одного пана, я позволила ему поухаживать за мной."
"— Если бы я только знал, убил бы тебя ещё тогда! — рявкнул Спыхальский. — Так все перевернуть! Мою горячую любовь выдать за холодность!.. И кого допустила волочиться за собой! На кого променяла меня! На изнеженного мерзкого слизняка! Тьфу!
— Детей у нас с паном Мартыном не было, и потому, когда он неожиданно исчез…
— Исчез!.
— Я осталась совсем одинокой, — продолжала Вандзя, не обращая внимания на выкрики Спыхальского. — Я не знала, куда деться, где найти приют.
— Как же, легко поверить!
— Потом случилось худшее: напали кочевники, схватили меня и увезли в Крым… Я тяжко страдала, убивалась по дому, по родной земле, готова была на любые муки, чтобы вернуться…
— Ничего… Вскоре утешилась… В объятиях салтана, пся крев! — Спыхальский опять задрожал от гнева и схватился за саблю.
Но Арсен придержал его руку.
— Приди в себя, пан Мартын! Выслушай все до конца, как подобает мужчине… Говори дальше, пани!
— Что я могла поделать? Я была рабыней… Наложницей…
— Холера ясная! — не сдержался несчастный пан Мартын.
— Когда у меня родилась двойня, сынки Али и Ахмет…
— Вы слышите?.
— …мурза забыл про гарем и стал называть меня не иначе как любимой, единственной ханум, нэнэй[58] его сыновей, которые после него будут салтанами! И хотя сердце моё ещё рвалось на родину, хотя я почти каждую ночь видела во сне родимый край и оставшихся там близких людей, постепенно стала я привыкать к мысли, что отец моих детей — мой муж, дом моих детей — мой дом, а родина моих детей — моя вторая родина…
— Матка боска, что говорит эта женщина! — Пан Мартын так стукнул кулаком по земле, что берег вздрогнул.
— Когда подросли мои сыночки, когда их губки уже лепетали нежное словечко «нэнька», когда их ручонки не только искали мою грудь, но и обвивали мою шею, я поняла, что на свете есть такая любовь, с которой не может сравниться никакая другая, — материнская любовь!..
Спыхальский склонил голову, умолк.
А Вандзя после паузы продолжала:
— Не долго пришлось мне радоваться детям.
