В дубовой Балке под стук колес старых шоссе пронизывающий ветер кружил белесой пеленой. Голодные кони упрямо карабкались по снежным горам, словно черты и ведьмы танцевали вокруг них. Усталость их несказана, но они продолжают бежать через овраги, погружаясь в месиво пушистых сугробов....
Глаза Варвары-ханум вспыхнули.
— Знакомого? Если он моего возраста или старше, то я его, верно, знаю… Кто он? Как его зовут?
— Семён Палий…
— Не слыхала.
— Откуда тебе, знаешь-понимаешь… Он ведь недавно стал прозываться Палием. А раньше, пока не пришёл на Сечь и не вступил в низовое товариство, звался Семёном Гурко.
— Что?! — Варвара-ханум побледнела и схватилась за сердце. — Как ты сказал? Семён Гурко?..
— Да, Семён Гурко.
— О боже!
У неё подкосились ноги. Она едва не упала. Чора поддержал её.
— Мама, что с тобой?
— Семён… Братик мой дорогой! — прошептала женщина.
Все были поражены неожиданным открытием и ещё теснее обступили женщину-землячку, которая оказалась их госпожой и от которой в большой мере зависела их судьба. Иваник и Стёха поведали то, что знали про её брата, про его семью, рассказали, как он выглядит сейчас.
— Боже мой, это, конечно, он! Красавец на всю Борзну, не было ни кобзаря, ни певца, кто бы мог с ним сравниться… Ой, увижу ль я его когда-нибудь? — причитала она сквозь слезы.
И в конце концов так разволновалась, что не смогла говорить. Чора взял её под руку и повёл со двора.
2
Мурза Кучук прибыл домой вечером.
Сильный, загорелый, с круглой бритой головой, крепко сидевшей на жилистой короткой шее, пропахший после похода конским потом и дымом степных костров, он быстро вошёл на женскую половину дома и, увидев на оттоманке сидевшую в глубокой задумчивости жену, радостно блеснул белыми зубами, раскинул руки для объятий.
— Салям, дорогая Варвара-ханум!
Варвара не бросилась, как бывало, ему на грудь, не стала горячо целовать, даже не поднялась навстречу. Холодно посмотрела на мужа и отвела глаза в сторону.
Кучук остановился.
