В дубовой Балке под стук колес старых шоссе пронизывающий ветер кружил белесой пеленой. Голодные кони упрямо карабкались по снежным горам, словно черты и ведьмы танцевали вокруг них. Усталость их несказана, но они продолжают бежать через овраги, погружаясь в месиво пушистых сугробов....
Охая от боли, дрожа от холода, они медленно взбирались по лестнице вверх и становились в ряд, испуганно, как загнанные звери, поглядывая на гетмана и его свиту.
— Кто из вас Семашко? — спросил Юрась.
— Я. — Вперёд вышел среднего роста чернявый мужчина.
— Стань сюда, в сторону! С тобой поговорим потом.
Семашко отошёл, куда указали, а Юрась ткнул пальцем в грудь первого, кто подвернулся под руку:
— Как звать?
— Левон Халявицкий, — ответил растрёпанный, обросший густой щетиной узник, по внешнему виду которого трудно было определить, сколько ему лет.
— Выкуп будет?
— Не будет! У меня ничего нет, — твёрдо произнёс Левон.
— Что ж ты, мерзавец, думаешь, что я отпущу тебя без выкупа?
— Нет, я так не думаю.
— На что же тогда надеешься?.. Не даёшь выкупа — вступай в войско!
— Не хочу в войско.
— Так давай выкуп!
— Мне нечем откупиться. Имел бы деньги — отдал бы все до шеляга, чем тут погибать!
— Врёшь, пёс! Имеешь, мне доподлинно известно, что имеешь.
Халявицкий пожал плечами.
— Нет, не имею… Заберите мою хату, мою усадьбу, мою землю… А золота нету!
— На черта мне твои земли и твоя хата! — разозлился Юрась и повысил голос: — Мало ли сейчас повсюду пустующих хат и заросших бурьяном полей?.. Мне нужно золото! Ибо только за золото я могу нанять войско и строить государство!
— Какое государство и для кого — для турков? — вырвалось у узника.
Юрась побледнел, как мертвец.
— Дурак! — взвизгнул резко. — Провидение избрало меня, чтобы я возродил то, что мы потеряли после смерти моего отца гетмана Богдана! Чтобы я снова собрал войско и построил державу!.. Но что я могу сделать без денег? Без золота?
— Золота у меня нет!
— Найдёшь, мерзавец! Эй, пахолки, почешите-ка ему по турецкому обычаю пятки!
Здоровенные пахолки сгребли узника, распластали на снегу. Один уселся ему на спину, а второй стащил сапоги и начал увесистой палкой дубасить по ступням.
— Один, два, три, — считал Многогрешный, — пять, десять… пятнадцать… тридцать…
От нестерпимой боли узник извивался, кричал, умолял прекратить истязание, но Юрась поднял руку только тогда, когда Многогрешный отсчитал сто ударов.
— Хватит! Поднимите его!
Пахолки с усилием натянули на распухшие, окровавленные ноги сапоги и, поддерживая избитого под руки, поставили его перед гетманом.
