— Здесь ведь до перестройки колония была. До революции монастырь, потом, при Советах, колония, а сейчас вот опять монастырь.
— Вот как?
— А в этом здании, где до революции богадельня была, у них, у колонистов этих, мастерские размещались. Они на заказ для какой-то фабрики работали… ну, трудом исправлялись.
— И что же?
— Колонию-то отсюда убрали, а продукция их — видно, последняя целая партия, осталась. Так с той поры и лежит. Не знаем, что с ней делать.
Ефимия с трудом повернула ключ и открыла дверь, никем, очевидно, давно уже не открывавшуюся.
Светлова заглянула в темное помещение и отшатнулась: какие-то ноги… руки… сложенные штабелями.
— Они манекены раскрашивали, — объяснила Ефимия. — Ну, такие, знаете, на которые в магазинах одежду надевают.
— Вот оно что…
Аня с восхищением смотрела на догадливую Ефимию.
Вот голова! Все-таки недаром эта «голова» пребывает в почетной должности кормилицы и практически кормит целый монастырь — своеобразный, но, в общем, достаточно доходный бизнес.
А для бизнеса нужна голова. Так что Светлова в Ефимии не ошиблась.
* * *Светлова никогда не думала, что «просто ветер» может завывать так разнообразно и пугающе.
Все было, как предупреждала Ефимия…
То кажется, что маленький ребенок брошенный — душа загубленная — где-то жалобно рыдает.
То вдруг грохнет чем-то, будто кто-то с досады дверь сердито захлопнет.
То завоет, как огромное сорвавшееся с цепи чудовище.
Никогда раньше Светлова не сталкивалась с таким «разнообразием». Но правда, Анна никогда раньше и не ходила такой темной непроглядной ночью через пустынный двор к тонущей во мраке старой церкви.
Низенькая Ефимия, опустив голову, торопливо семенила рядом.
Аня взглянула на часы. И поняла, почему гоголевские персонажи так ждали рассвета… Поняла она и Ефимию с ее трепетным рассказом про «стук-стук». Ибо самое это было время для нечистой силы…
Ох, для нечистой!
Далеко-далеко за полночь, и далеко-далеко до рассвета.
Почти три часа ночи. Самое их время! Паненки, во гробах летающие, как у Николая Васильевича, рожи оскаленные…
Недаром этого парня, ну, который в «Вие» у Гоголя, наутро нашли давшим дуба — от страха!
А ночь-то… Ночь-то какая!.
. Темная, глухая и беззвездная.
.
И когда еще петухи эти пропоют?
Да и есть ли они тут, петухи? А если есть, то просыпаются ли они, эти петухи, вовремя в этой длинной, зимней, бесконечной ночи?
Послушница, читавшая псалмы до Ефимий, встала и ушла.
И Светлова принялась за дело.
