В огромной лошади, наполненной людьми словно плод инжира, семечками, зазвучали голоса и смех. Катарина из сосредоточенного молчания спросила: "Что там за шум?" Лусия, камеристка, увидев происходящее, сразу отвернулась, покачав головой. Агапит же смотрел на событие с завистью и любопытством. "Кого-то казнят", — прошептала Лусия, не в силах усидеть на мягком сиденье кареты....
Сейчас его лицо уже не было таким исхудавшим и изможденным, как перед казнью, и Катарина не могла не отметить, благородство черт, горделивую осанку Ах, если бы ее муж еще рта не раскрывал!
Она подавила вздох и доела вафлю, вытерев пальцы платочком.
И все же — красив. Очень. И женщины смотрят на него беззастенчиво, завлекательно улыбаясь.
Словно в ответ на ее мысли, Хоэля тут же попыталась взять в оборот миловидная, молодая еще цыганка — красивая яркой, южной красотой, смуглая, с алым цветком в массе черных кудрей.
— Хочешь, Нана погадает, красавчик? — спросила она развязно, выпятив бедро и уперев в него кулак. — Нана умеет гадать и берет недорого.
Говоря так, она скользнула по Хоэлю взглядом — сверху вниз, оценивающе, одобряюще, чем сразу взбесила Катарину. Нет, это не ревность, напомнила она себе, но хоть какие-то приличия должны быть даже у дикарей. Она еще крепче сжала руку мужа и повела его прочь, поближе к сцене."
"Цыганка расхохоталась, показав белые, как чищеный миндаль, зубы:
— Первый раз вижу, чтобы дракона вели на ленточке, как ягненочка!
И Катарина, и Хоэль обернулись одновременно — резко, с раздражением — куда только делось праздничное настроение.
Хоэль дожевал остатки вафли и — к ужасу Катарины — быстро облизнул пальцы.
— Иди-ка своей дорогой, — бросил он цыганке. — Не доверяю я вашему племени, — а потом обернулся к жене: — Держите кошелек покрепче, кошечка, иначе обчистят — и не заметите.
— Какой недоверчивый, — усмехнулась цыганка, — у тебя и счастья нет, потому что ты никому не доверяешь. Дай грошик, Нана тебе всю-всю правду расскажет, — она подошла к Хоэлю почти вплотную, так что можно было без труда нырнуть взглядом в глубокий вырез пестрой кофты, из которого торчали груди — высокие, круглые, как апельсины, и такие же золотистые от загара и смуглоты. — Драконьи глаза смотрят вдаль зорко, очень зорко, — продолжала цыганка нараспев, полуопуская ресницы, — только того, что рядом — не замечают.
— Благодарю, но в предсказаниях мы не нуждаемся, — перебила ее Катарина, доставая медяк и протягивая цыганке. — Оставьте нас в покое.
Цыганка обернулась к ней так стремительно, что золотистые груди упруго колыхнулись, и это взбесило Катарину еще сильнее.
— Возьмите деньги и оставьте нас, — повторила она твердо, но цыганка словно ее не услышала.
